Первый секретарь (СИ) - Ясинский Григорий - Страница 32

Еще мы втроем с Шелепиным и Егорычевым уже успели повести себя так, как не должны были. Этого вполне могло хватить, чтобы изменилось будущее. Искать виноватого сейчас было некогда, прежде следовало выяснить, с чем именно пришёл Сергей.

— Знаю, конечно, кто такой Галюков. У Николая Григорьевича работал. На охоте Игнатова не было, никто про него даже не вспоминал, — спокойно отвечаю Никите Сергеичу.

— Он с Сергеем встретился, наговорил ему. Будто товарищи собираются меня на пенсию отправлять. Сын приходит, волнуется, требует, чтобы я меры принял. Я спрашиваю: против кого? Кто у нас там собрался? Леонид? Николай? Александр? Или вот Володя?

— Откуда Галюков знает о подобных переговорах? — я уже достал карандаш и лист бумаги, собираясь записывать информацию.

— Говорит, слышал разговор. Подробностей мне не дал. Сказал, что к осени всё должно быть решено, — ответил Сергей.

— Вот это уже лучше, — вмешался Хрущёв. — До осени. То есть сегодня меня ещё не снимают. Можно спокойно позавтракать хотя бы.

— Пап…

— Что «пап»? Если верить всем, кто ко мне приходит, меня уже раз пять сняли и два раза посадили. Ты думаешь, мне такое впервые рассказывают?

Он говорил сейчас с сыном заметно раздражённо, но меня вызвал к себе в тот же вечер. Значит, рассказ Сергея отличался от прежних докладов хотя бы фамилиями. Анастас Иванович пока молчал, посматривая по очереди на меня, на Сергея, меньше всех на Никиту Сергеевича.

«Явно не хочет первым высказывать свое мнение и что-то предлагать Никите, — правильно понимаю его молчание я. — Имена заговорщиков уже внушили ему, что все не так просто выходит».

Сергей громко усмехнулся. Никита Сергеевич тут же повернулся к нему:

— Ты не смейся. Ты лучше скажи — твой человек про вчерашний разговор на охоте знал?

— Нет. По крайней мере мне не говорил, — признался Сергей.

«Понятно. Хрущев пока думает именно про нашу вчерашнюю встречу в Завидово, что мы там договаривались его снимать. Так оно все и было, конечно, но про нее Игнатов еще ничего не знает, тем более я уже очень спокойно вчера доложил, делая вид, что разговоры были только по работе», — дошло до меня.

— Вот. А ты мне уже заговор принёс.

Хрущёв помолчал и потом посмотрел на меня почти с весельем, хотя сыновнее беспокойство ему явно испортило день.

— Я ему говорю: ты хоть знаешь, откуда они взялись? Я сам их выдвигал и продвигал по работе. Неужели они тебе будут сообщать через Галюкова, что решили меня снимать? — теперь Хрущев посмотрел на Микояна.

Но Микоян по-прежнему отмалчивался, тогда Хрущев прямо обратился ко мне:

— Володя, я тебя не спрашиваю, любят меня или нет. Любовь в ЦК не положена. Я спрашиваю другое. Разговоры о моей замене идут?

Вопрос был задан так просто, что любой быстрый ответ прозвучал бы хуже паузы, поэтому я ее взял.

— Есть разговоры на будущее, договариваются о совместной работе, делят полномочия и посты, но про замену ничего не говорили. При мне не говорили, ведь я обязан донести вам про подобные разговоры, — даю жирный намек, что Комитет верен Первому секретарю.

Я оставил за своими словами достаточно места, чтобы Хрущёв мог услышать почти всё, кроме главного.

— Значит, всё-таки делили! — сказал он, услышав то, что я и хотел ему донести.

— Обсуждали по рабочим моментам, — нейтрально ответил я.

— Ты, Володя, когда хочешь спрятать слово, сразу начинаешь говорить как протокол. «Обсуждали». Хорошо. Меня обсуждали?

— Вас ругали, — решил я не стесняться и попал в точку.

Сергей кашлянул в кулак. Хрущёв неожиданно рассмеялся.

— Вот это верю. Кто больше всех?

— Косыгин меньше всех выбирал выражения, — сказал, как будто вспомнил я сейчас.

— Он всегда недоволен, когда я лезу в хозяйство. А я туда лезу потому, что если не лезть, они по пять лет один элеватор строят.

— Позавчера он примерно это и объяснял. Только с другой, своей стороны.

— А Саша?

— Саша защищал свой контроль.

— Конечно. Дай ему ещё одну комиссию — он и её защитит.

Хрущёв снова потянул к себе папку, но не стал ее открывать.

— Сергей, иди поешь. И матери ничего про это не рассказывай. Она потом мне неделю будет объяснять, кто как на нее посмотрел на приёме, — предупредил он сына.

— Я уже поел.

— Тогда второй раз поешь. Ты слишком худой, — настаивает Никита Сергеевич.

— Пап, я не ребёнок, — обиделся Сергей.

— Вот когда перестанешь приносить мне заговоры вечером в воскресенье, тогда обсудим. Иди уже, — теперь в приказном тоне выразился Хрущев.

Сергей попрощался со мной и ушёл. У двери задержался, словно хотел что-то добавить, но передумал и вышел.

Хрущёв дождался, пока она закроется за сыном.

— Теперь без него. Ты этому рассказу веришь?

— Частично, — не стал я все отрицать.

— Какая часть тебе нравится?

— Фамилии не похожи на придуманные человеком со стороны. Он назвал тех, кто действительно много общается между собой. Но если бы у него был план действий, а не одни разговоры, он дал бы Сергею гораздо больше. Где встречаются, кто связывает, чего ждут.

— Может, не хотел такое говорить, — предположил Хрущев.

— Может, — согласился я.

— А может, испугался тебя? — зашел он с другой стороны

— Тогда сделал все правильно, — я не собираюсь ругать Галюкова, что тот не обратился по положенным инстанциям ко мне.

Никита Сергеевич усмехнулся.

— Нравится мне, как вы в Комитете умеете превращать любую неприятность в подтверждение собственной полезности. И ещё тогда. Если разговоры у Леонида выйдут за хозяйство, не жди, пока кто-нибудь снова придёт к Сергею. Позвони мне сам.

— Хорошо.

— Хорошо будет, если вся эта ерунда ерундой и окажется. Я сейчас страну опять перестраивать не собираюсь. Мне работы без этого хватает, — последнюю фразу он произнёс уже привычным тоном.

«Значит, все-таки ерунда. Но я, как председатель Комитета, не должен так быстро отпускать тему».

— А он еще фамилии называл? — спросил я. — Галюков, я имею в виду.

— Игнатова поминал, ещё кого-то. Ты у Анастаса спроси, я его попросил выяснить. Сергей мне всё сразу выложил, я ему не дал по второму разу начинать.

Микоян пока не разделял веселья Никиты Сергеича. Он ведь поговорит с товарищами, поймет, где большинство и за кем сила, поэтому не станет предупреждать Хрущева.

Он отодвинул чай, чтобы не мешал бумагам, заговорил очень серьезно, без той домашней насмешки, с которой высказался сам Хрущёв:

— Пока я знаю то, что Сергей рассказал отцу. С Галюковым ещё не виделся. Не хочу звонить всем подряд, ведь тогда получится, что мы сами этот слух разносим. Но спросить у человека, что именно он слышал, обязательно нужно. Владимир Ефимович, вам Игнатов ничего похожего не говорил?

— О смене руководства со мной не говорил. Если вам нужно, я могу выяснить, с кем общался Галюков.

Я предложил ровно столько, сколько мне позволяла должность. Очень хотелось получить поручение и самому заняться источником, но излишняя торопливость здесь стоила бы дороже упущенной возможности.

— Не надо пока, — сказал Микоян. — Я с ним сам поговорю. Вызовете в Комитет к себе, он решит, что его уже обвиняют. Потом не разберём, что слышал, а что стал говорить, чтобы оправдаться.

— Вот и я Сергею объясняю, — подхватил Хрущёв. — Завтра каждый, кому что-нибудь почудилось, побежит требовать мер. Так можно всех пересажать и потом сидеть одному. А работать кто будет?

Микоян ещё не встречался с единственным известным им источником, Игнатова не расспрашивал. О наших разговорах в Завидово оба знали только то, что я сам раньше сообщил. Даже фамилии Хрущёв перечислял только свои, перечислял людей, которым доверял. Приписать их только Галюкову было бы заманчиво, но слишком рискованно, ведь бывший охранник легко опроверг бы меня.

— Может, человек услышал недовольство и понял по-своему, — сказал я. — У Николая Григорьевича выражений не выбирают. Но утверждать не берусь, меня там не было.