Слово чести (СИ) - Хай Алекс - Страница 8

Я почувствовал это раньше, чем увидел. Сила уходила в центр — и не возвращалась. Не было ни вспышки, ни импульса, ни отдачи. Стихии текли в чёрную точку и пропадали, как вода уходит в сухой песок.

— Это что ещё за чертовщина? — пробормотал я и поднёс ладонь к конфигурации.

Нет, это не был мёртвый камень. Я повидал их достаточно, чтобы определить безошибочно. И будь это проклятый самоцвет, его я бы определил ещё в кабинете Дяди Кости.

И всё же чёрный каратник ужасно не хотел дружить с собратьями. Он поглощал потоки стихии ветра, которые я пропустил по линиям камней на платиновых нитях и… Просто накапливал эту силу в себе.

Я добавил мощности во все четыре канала разом.

Камень почти мгновенно впитал импульс. И словно попросил ещё.

Он не вспыхнул, не отдал, не сделал хоть что-нибудь полезное — он просто жадно принимал энергию. Сила полилась в него рекой, и река эта исчезала без следа. А потом я ощутил, как тяга пошла обратно — по каналам, мимо стихийных камней, ко мне. Аккуратно, почти ласково. Чёрная точка распробовала источник побольше и потянулась к нему.

К моему резерву.

Вот это уже было лишним.

Я разорвал контур.

Резко, грубо — просто отдёрнул руку и захлопнул каналы. В мастерской резко стало тихо, только где-то капал кран да Воронин у своего верстака замер с замшей в руке.

— Александр Васильевич? — осторожно подал голос Холмский. Он привстал, вытягивая шею. — Что-то не так с контуром?

— С контуром всё так, — отозвался я, не отрывая взгляда от плашки с самоцветами. — Контур безупречный. Проблема в том, что в центре у меня не камень, а дыра. Мы хотели сымитировать Чёрную дыру — мы получили её в реальности…

Взъерошенная голова Холмского показалась справа. Парень во все глаза таращился на камни.

— Который из них? Большой?

— Ага, — отозвался я. — Поглощает импульсы, которые идут от других самоцветов.

Глаза ученика в ужасе расширились.

— Так это же признак…

— Нет, это не мёртвый камень. Те — агрессивные. Этот реагирует только при непосредственном взаимодействии силой. Ты можешь сколько угодно держать его в руке — и он будет паинькой. Но стоит начать вливать в него энергию…

Холмский озадаченно почесал затылок.

— Впервые такое вижу…

— Признаюсь, я тоже.

Я выдохнул, дал себе минуту, затем взял другой алмаз покрупнее, заменил им пару прозрачных камней и переложил его чуть ближе к центру, чтобы сократить путь — и пустил всё заново. Мягче, осторожнее.

Камень сожрал и это. Впитал в себя, ну разве что не облизнулся.

Я погасил контур и долго сидел, глядя на крошечный чёрный камень, который только что съел немало энергии воздушной стихии и не подавился.

Холмский подобрался ближе. Стоял, переминаясь, — видно было, что вопросы распирали его так, что пар почти что шёл из ушей.

— Александр Васильевич, а почему он вообще берёт-то? — выпалил он наконец. — Ладно бы пустой, немагический. Или проклятый. Но проклятый сжигает силу, а этот… Как аккумулятор работает, получается? Сам по себе, без металлов?

— Подозреваю, что да, — согласился я. — И мне предстоит понять, что теперь делать с этой диковинкой.

Николай покивал, явно неудовлетворённый, и отошёл, бормоча что-то себе под нос. Голова у парня работала в нужную сторону. Жаль, что у меня самого пока было немного идей.

Подошёл Воронин. Постоял рядом, посмотрел на пластину, на меня, снова на пластину.

— Красивая вязь, — сказал он наконец. — Жалко…

— Спасибо, Сергей Петрович. Утешили.

— Я серьёзно. — Он почесал небритую щёку. — Я такого камня и не видел никогда, чтоб активный да чёрный. Может, его не в центр надо?

— Он задуман как центральный элемент композиции, — ответил я. — Так что-либо я как-нибудь его приручу, либо мне придётся объяснять Константину Филипповичу, почему его уникальный бриллиант останется лежать без дела.

Воронин покачал головой и вышел на перекур. А я завернул заготовку в бархат и аккуратно переместил в футляр.

Один Грандмастер хорошо, а два — лучше.

Василий Фридрихович сидел у себя с газетой и чашкой остывшего чая. На звук моих шагов он поднял глаза, посмотрел на футляр у меня в руках, потом на моё лицо — и аккуратно отложил газету.

— Не идёт, — угадал он, едва на меня взглянув.

— Не идёт. — Я развернул бархат и положил пластину на стол перед ним. — Контур чистый. Камни сели как надо. Вязь без разрывов. Активирую — и всё уходит в центральный камень и не возвращается. Он не фокусирует силу. Он её впитывает и не отдаёт.

Василий озадаченно на меня взглянул.

— Точно не мёртвый?

— Я бы почувствовал. Даже слабый. Здесь что-то другое.

Отец надел перчатки, взял лупу и склонился над пластиной. Долго рассматривал гнездо, крапаны, ход вязи. Потом, не касаясь камня, повёл над ним ладонью — медленно, как над горячей плитой.

Я видел, как у него едва заметно дрогнули брови. Тот же отклик, что почувствовал и я в мастерской. Упругий, голодный.

— Активируй, — сказал он. — На малой. Я посмотрю изнутри.

Я пустил силу — самую малость, тонкой струйкой. Отец закрыл глаза, вслушиваясь в контур своим чутьём. Несколько секунд он молчал, потом велел:

— Гаси.

Я погасил. Отец снял перчатки, откинулся в кресле и потёр переносицу.

— Знаешь, в чём твоя ошибка? — спросил он.

— В том, что я взялся ставить чёрную дыру в центр ювелирного изделия?

— В том, что ты считал его обычным камнем. — Василий постучал пальцем по краю пластины. — Я только читал о таких камнях, и это большая редкость. Подобные встречаются только в Бразилии, в остальных местах чёрные алмазы обычные. Он сам по себе является резервуаром силы. Без специальной проверки, которая чаще всего и не нужна, этого не заметить. Я с таким сталкиваюсь впервые…

Я тяжело вздохнул.

— То есть он в принципе не подходит под нашу задачу.

— По такой артефактной схеме — нет. — Василий помолчал. — Ты выстроил воронку, которая льёт воду в бездонный колодец, и ждёшь, когда колодец перельётся. Он не перельётся, Саша. Он просто выпьет колодец. А потом примется за того, кто носит воду.

Я вспомнил ту аккуратную, ласковую тягу, что потянулась ко мне по каналам. И поёжился.

— Это я заметил. А если поставить буфер? — спросил я, цепляясь за первое, что пришло в голову. — Камень-посредник между стихиями и центром. Дросселировать подачу. Пусть пьёт ровно столько, сколько ему отмерено, и ни каплей больше.

Отец качнул головой.

— Замедлишь утечку — и только. Буфер сдержит поток, но не изменит природу камня. Перельётся он от этого? Нет. Вспыхнет? Нет. Ты получишь контур, который не пьёт взахлёб, а сосёт по глоточку, ровно и бесконечно. Не голодный зверь, а тихий покойник. — Он усмехнулся невесело. — Поздравляю, ты придумал, как сделать мёртвое изделие более экономным способом.

Я закрыл глаза. Логика была железная и оттого особенно противная.

Какое-то время мы оба молчали. За окном по Большой Морской прошуршала машина, где-то внизу Марья Ивановна гремела посудой — мирные, бытовые звуки, до тошноты не вязавшиеся с тем, что у меня на столе лежал сорванный заказ.

— Заменить камень нельзя, — сказал я наконец. Не спросил — сам себе подтвердил приговор. — Если поставить в центр обычный чёрный бриллиант, пассивный, всё заработает. Но Дядя Костя будет недоволен. Он дорого заплатил за этот чёрный камень и хочет видеть в яйце именно его.

— Именно, — кивнул отец. — Та самая вещь, которая сделает изделие по-настоящему уникальным, и есть та, что его ломает.

— Прекрасно. — Я устало потёр глаза. — А ещё канделябры через неделю. Приём двадцать восьмого. Сюй два раза в неделю с китайскими тонкостями. И Дядя Костя, который желает получить готовое яйцо до моего отъезда в Поднебесную. То есть, считай, через два месяца.

Я взял пластину со стола и повертел её под лампой.

— Так, может, его и правда нельзя ставить в центр, — сказал я тихо. — Может, активный чёрный алмаз в принципе нельзя сделать сердцем контура. И за два месяца я от него ничего не добьюсь.