Слово чести (СИ) - Хай Алекс - Страница 7

Я провёл карандашом ещё пару штрихов, но вдруг остановился.

Нет.

Всё же не нужно. Не сейчас.

Этот вечер будет праздником Лены и Дениса. Я не хотел оттянуть даже малейшей доли внимания на себя. Пусть они насладятся счастьем и любовью.

Так что в тот вечер я выйду к Самойловым без подарков и без жестов. Да, я хотел сделать особенное украшение в подарок Алле, но не желал, чтобы её родители расценили это как попытку их подкупить.

Я выйду туда как наследник Дома Фаберже. Как Грандмастер восьмого ранга. Мастер, чьё имя за этот год прозвучало уже при двух императорских дворах. И мне не нужно пытаться привлечь их внимание. Самойловы должны сами взглянуть на мою семью иначе.

Если всех наших достижений Самойловым покажется мало — тут уже никакая брошь не поможет.

Так что брошь будет потом. Когда станет понятно, нужна ли она вообще.

Глава 4

Связанный с помолвкой ажиотаж начал понемногу утихать.

Газетчики выдохлись, корзины с цветами в холле и открытки сменились стопками деловой почты. А я наконец-то смог вернуться в мастерскую, где меня ждали вещи куда более приятные, понятные и привычные.

К концу недели подарочные канделябры были почти готовы.

Воронин довёл обе основы до того состояния, когда придраться уже не к чему, — но, разумеется, всё равно придирался. Я застал его склонившимся над «женским» канделябром, тем, что с живой цветочной гравировкой и парой скромных топазов у основания. Мастер водил по серебру кусочком замши, ловил блик под лампой, хмурился и снова водил.

— Что не так? — спросил я.

— Всё так, — проворчал он. — Просто полирую, нужно на полировке проверить все изъяны.

Я покачал головой.

— Сергей Петрович, вы это серебро полируете уже в третий раз. Оно скоро само начнёт вырабатывать электроэнергию.

— Ну и пусть, — буркнул Воронин. — Это подарок для Елены Васильевны! А он должен быть совершенным, под стать вашей сестрице! Лучше я уж лишний день потрачу на проверку, чем случайно что-нибудь упущу…

Спорить с ним смысла не имело. Будучи и сам перфекционистом, я его прекрасно понимал. Впрочем, у нас это качество выходило за рамки семейного. Профессия требовала особого внимания даже к мельчайшим деталям. Но Воронин был первым даже среди перфекционистов.

А в дальнем углу колдовал — во всех смыслах — Коля Холмский.

Я подошёл тихо, чтобы не сбить подмастерье. Николай сидел над «мужским» канделябром и потихоньку заканчивал второй слой контура., который сам придумал на прошлой неделе. На экспериментальном образце получилось пустить стабилизацию не только по пламени, но и по самому телу подсвечника, чтобы свеча горела ровно, без потёков, и тянула чуть дольше.

Сейчас на держателе горела пробная свеча. Огонёк горел неподвижно, словно нарисованный, — ни мерцания, ни дрожи. Под ним на серебре едва заметно светилась артефактная вязь.

— Держит? — спросил я.

— Ещё как… — Холмский не отрывал взгляда от пламени, словно боялся, что стоит моргнуть, и всё развалится. — Вторые сутки горит на одном фитиле. Александр Васильевич, я тут самоцветы поменял — взял не горный хрусталь, а пару халцедонов помельче. С халцедоном воздух идёт чище. Огонёк сразу встал.

Я посмотрел на ровное пламя, на спокойную золотистую вязь, на сосредоточенное лицо вчерашнего выпускника академии — и поймал себя на том, что горжусь этим пареньком.

— Молодец, Николай, — сказал я просто. — Это первая твоя работа как артефактора после получения ранга. И она очень хорошая.

Холмский покраснел, смущённо улыбнулся и уткнулся обратно в подсвечник. Похвалу он принимал скромно, словно всё никак до конца не мог поверить в собственные силы.

Дверь скрипнула. В проёме показался силуэт Лены.

— Саша, пришёл счёт по платине. Посмотри, всё ли по расчётам верно. Сразу тогда отправлю в банк.

Я пробежал глазами по строчкам, кивнул и вернул бумагу сестре.

— Да, всё вено. Мы как раз небольшой запас взяли под эксперименты с «Сингулярностью».

— Ага, спасибо. — Она задержалась на пороге, окинула взглядом мастерскую — канделябры, верстаки, разложенный инструмент — и вдруг улыбнулась. — Красиво у вас тут…

— Это пока я не начал ломать голову над одной штукой, — отозвался я. — Через час тут будет полный бардак.

Лена фыркнула и ушла. А я спустился выпить кофе и собраться с мыслями.

Потому что с канделябрами всё было ясно. А вот с «Сингулярностью» — ещё нет.

Материалы я, наконец, собрал все до единого. Мелкие чёрные бриллианты лежали в хранилище россыпью, как горсть угольной крошки. Цветные самоцветы среднего порядка из нашей коллекции. Серебро, золото, платина. И главное — центральный камень. Активный чёрный бриллиант от Дяди Кости фантазийной огранки, глубокий и густой, как безлунная ночь.

Всё это было. Дело оставалось за малым: заставить всё это работать не на бумаге, а в реальности.

Лезть сразу в предварительный макет яйца я не собирался и решил сперва опробовать идеи на контрольной пластине. Обычная проба контура на серебряной плашке: центральное гнездо под чёрный камень, кольцо мелких чёрных вокруг, несколько закрученных нитей из прозрачных бриллиантов как имитация хвостов галактики… Словом, маленький прототип.

Замысел был красив. Я придумал его ещё месяц назад и до сих пор им любовался.

Нити стихии воздуха шли по каналам не наружу, а внутрь — спиралью, к одной точке. К центральному камню. Там, в этой точке, они должны были сойтись, сжаться, слиться в одно — и вспыхнуть единым импульсом, который подхватит кольцо мелких чёрных бриллиантов и раскинет по всему яйцу. Точка бесконечной плотности, в которой потоки силы преображаются и становятся едиными.

Сингулярность.

Дверь кабинета приоткрылась — на этот раз без стука. Марья Ивановна внесла поднос с кофейником и тарелкой, от которой шёл пар.

— Александр Васильевич, голубчик, вы с утра опять так ничего и не поели, — объявила она тоном, не предполагающим возражений. — Съешьте весь пирог! С творогом испекла, как вы любите.

— Спасибо, Марья Ивановна, — рассеянно кивнул я. — Чуть позже съем.

— «Позже» у вас как наступит после полуночи, знаю я вас… — Она всё же опустила поднос на свободный край стола, подальше от камней, и недовольно оглядела разложенный инструмент. — Сидит, понимаешь, голодный, над своими каменюками.

Я удивлённо приподнял бровь.

— Это не просто каменюки, душа моя. Каждый из них — орудие, которое можно обратить как на созидание, так и на разрушение.

— Тем более нечего над ними голодному горбатиться, — отрезала Марья Ивановна и удалилась, оставив за собой запах ванилина и свежей выпечки.

Есть я, разумеется, не стал. Перед тонкой вязью руки должны быть пустыми и спокойными, а сытый человек добреет и теряет хватку. Кофе себе, впрочем, я налил.

Я нанёс вязь резцом — тонко, на пределе, два часа почти не дыша. Посадил по гнёздам дорожки галактик, выложил кольцо мелких чёрных. Центральное гнездо пока оставил пустым. А затем откинулся на табурете, размял пальцы и посмотрел на свою работу.

На чернёном серебре лежал крошечный кусочек космоса. Оставалось вдохнуть в него жизнь.

Я сел поудобнее, выровнял дыхание и взял пинцетом центральный камень.

Чёрный бриллиант лёг в гнездо мягко, как влитой. Я чуть подогнул крапаны и проверил посадку. Сидит, не качается. Хорошо.

Контур замкнулся.

Я положил ладонь над пластиной, не касаясь, и потянулся к камням силой. ПРозрачные алмазы вспыхнули, озарив поверхность стола радужными бликами.

Вязь загорелась. И на одну секунду это было прекрасно.

Линии силы потекли по спирали к центру, вязь светилась серебром, кольцо мелких чёрных бриллиантов дрогнуло, готовясь подхватить вспышку. Но…

В центре, там, где все линии должны были слиться в единый поток силы, который чёрные алмазы распределят по поверхности яйца, не произошло ровным счётом ничего.

Чёрный камень молчал. И пил.