Слово чести (СИ) - Хай Алекс - Страница 46

Я невольно вспомнил ночь, когда мы с отцом впервые довели контур до предела на контрольной пластине — тогда риск был только наш, но мы не боялись. Сейчас же за моей спиной стояли посторонние люди из Департамента, а впереди, в этом холодном тёмном зале — комиссия, готовая зафиксировать любую промашку с абсолютной беспристрастностью. И между нами — толстое артефактное стекло, которое, как я надеялся, никогда не придётся проверять на прочность всерьёз.

И лишь сейчас меня укололо сомнение. Действительно ли я рассчитал всё? Всё ли учёл? Везде ли перестраховался?

— Готовность? — спросил Осипов, обводя взглядом коллег.

— Готовы, — коротко доложил эксперт у зажима.

Отец рядом со мной замер, стиснув перила ограждения так, что побелели костяшки. Денис за моей спиной снова перестал делать вид, что происходящее его не касается.

— Начинаем, — сказал Осипов.

Манипулятор пришёл в движение, и медленно, миллиметр за миллиметром стиснул зажим на одном из витков внешней вязи — том, что первым должен был принять на себя контролируемый удар.

Я смотрел на «Сингулярность» сквозь толстое стекло, чувствуя, как собственный пульс отбивает ритм куда быстрее, чем позволяла бы себе любая работа контура.

Зажим сомкнулся на нити, и весь зал одновременно затаил дыхание, ожидая, что покажут приборы в следующую же секунду…

Глава 23

Манипулятор довершил движение — и раздался короткий, сухой щелчок, словно переломили карандаш.

Виток внешней вязи лопнул. Я это увидел даже сквозь толстое искажающее стекло — тонкая серебряная нить дёрнулась и разошлась, оставив разрыв ровно там, где и планировали эксперты.

Дальше должна была решиться судьба всего испытания. И, чего уж скрывать, отчасти и моя судьба на ближайшие годы.

Я затаил дыхание. Отец рядом со мной, кажется, вовсе перестал дышать, а Денис стиснул рукав кителя так крепко, что пуговицы пились в кожу, оставив красные пятна.

Свечение спирали дрогнуло — всего на долю секунды, не больше. Это был тот самый миг, когда контур почувствовал разрыв и должен был решить, что делать дальше: попытаться дотянуть на остатках петли или сложить крылья и уснуть.

Ну же, алгоритм, давай!

Моя сторожевая нить сработала.

Пульс ядра — ровный, глубокий стук чёрного бездонного сердца — оборвался мгновенно, словно кто-то щёлкнул выключателем. Спираль разом потухла, от центра к краям, без единого остаточного мерцания, как если бы кто-то дёрнул рубильник и обесточил всё помещение. Изумруд налился было тревожной зеленью, но тоже успокоился, отпуская тягу.

«Сингулярность» замерла на подставке — тёмная, мёртвая, безопасная. Движение драгоценных галактик остановилось, перестали мерцать самоцветные звёзды. Сейчас артефакт напоминал мне спящего зверя, которого разбудили и тут же снова усыпили, не дав даже толком размяться.

Приборы отвечали на всё это ровным безобидным гулом — ни единого всплеска, ни единого тревожного писка.

— Реакция предохранителя — ноль целых восемь десятых секунды, — доложил технический ассистент, сверяясь с показаниями. — Отклика на держателя не зафиксировано. Никакой тяги силы за пределы контура.

В зале снова повисла тишина, но теперь уже совсем другая. Не напряжённая, не тяжёлая. Уважительная.

Осипов медленно снял очки, снова протёр их платком и, кажется, впервые за весь день позволил себе улыбнуться. Не широко, не открыто — ровно настолько, насколько это было уместно для эксперта-девятиранговика. Но я всё понял по его глазам — живым, молодым, полным вдохновения.

— Что ж, господа, — сказал он, обводя взглядом коллег. — На своём веку я повидал немало предохранительных схем. Хороших, посредственных, а порой и откровенно халтурных… Но такой быстрой и чистой реакции, тем более в артефакте Высшего порядка, я не видел ни разу.

— Ноль целых восемь десятых, — повторил Бельский, качая головой с явным профессиональным восхищением. — Это на грани физической скорости срабатывания артефактной защиты, Александр Васильевич. Быстрее уже, пожалуй, только у прямого магического рефлекса… Браво!

— Мы закладывали упреждение по всему второму слою специально, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже разливалось долгожданное тепло облегчения. — Разрыв в любой точке контура должен был отработан мгновенно, вне зависимости от того, где именно произошла поломка.

— Заложили и добились, — коротко подытожил Осипов. — Комиссия единогласна в выводах, я полагаю?

За стеклом закивали все шестеро сразу — даже тот самый честолюбивый младший эксперт, что весь день пытался поймать меня на противоречии, теперь смотрел на «Сингулярность» так же заворожённо, как и остальные.

— Господа, — сказал Ковалёв, поднявшись из-за отдельного стола, где он до сих пор молча наблюдал за ходом испытаний, не вмешиваясь в работу комиссии, — прежде чем мы разойдёмся, я хочу зафиксировать итог официально. Артефакт под названием «Сингулярность», созданный Домом Фаберже, прошёл полную независимую экспертизу Гильдии, включая нагрузочные испытания и контролируемый тест на разрыв предохранительного контура. Комиссия признаёт изделие безопасным для эксплуатации и не имеющим отклонений от заявленной технической документации.

Он говорил сухо, официально, но за этими канцеляризмами я расслышал нечто большее: облегчение человека, который тоже поставил свою репутацию на кон ради честной проверки — и не прогадал.

— Отчёт комиссии будет подготовлен в кратчайшие сроки, — продолжил Ковалёв. — Полагаю, дня три, не больше — формальности, подписи, печати. После этого Департамент сможет официально зарегистрировать артефакт и выдать свидетельство.

Денис, до того молча стоявший у дальней стены зала вместе с остальными сотрудниками Департамента, шумно выдохнул — на этот раз уже не пытаясь скрыть облегчение.

А дальше начались поздравления — искренние, без светской натянутости, какая обычно сопровождает подобные церемонии.

Осипов пожал мне руку с неожиданной для его возраста силой. Бельский хлопнул по плечу и заявил, что теперь ему точно придётся придумать что-то не менее выдающееся, если он всерьёз рассчитывает конкурировать со мной и дальше. Даже тот младший эксперт подошёл пожать руку, пробормотав что-то про «блестящую работу».

Отец стоял рядом — немногословный, как обычно, но по тому, как расслабились его плечи, я видел: тяжесть последних недель, наконец, свалилась и с него тоже.

Когда основная волна поздравлений схлынула, Осипов негромко тронул меня за локоть и отвёл в сторону, к окну.

— Александр Васильевич, — сказал он, понизив голос, — позвольте дать вам один совет, не для протокола.

— Внимательно слушаю, Григорий Константинович.

— Ваш обратный ход, эта противофазная петля — это не просто удачное решение под конкретный заказ. Это новый принцип работы, применимый далеко не только к чёрным алмазам.

Он посмотрел на меня поверх очков так же пристально, как изучал мои чертежи на заседании.

— В нашей среде это принято патентовать, Александр Васильевич. Особый вид огранки, замысловатый артефактный контур, новую схему вязи — всё это можно и нужно закреплять за собой официально, через Гильдию. Иначе не успеете оглянуться, как кто-нибудь другой присвоит принцип себе, слегка подправив формулировки, и вам же ещё придётся платить за право использовать свою идею…

— Я задумывался о патенте, — признался я честно. — Но сначала хотел убедиться, что Департамент пропустит изделие.

— Но раз комиссия одобрила, то поторопитесь, — настаивал Осипов. — Подайте бумаги до отъезда в Поднебесную. Дело недолгое, если документация уже готова, а у вас, я так понимаю, она в идеальном состоянии — комиссия сегодня в этом убедилась. Через несколько дней у вас будет не просто удачное изделие, а официально закреплённый за именем Фаберже принцип, которым сможет пользоваться вся Гильдия — но только с вашего разрешения и, разумеется, за соответствующее вознаграждение.