Слово чести (СИ) - Хай Алекс - Страница 45

— Согласны, — сказал я. — Хотя, стоять и молчать, глядя, как ваши люди пытаются сломать моё детище, — то ещё удовольствие.

— Никто не обещал, что будет приятно, — невозмутимо заметил Осипов. — Впрочем, если изделие соответствует технической документации, то поводов для беспокойства у вас немного.

Зал для испытаний артефактов находился в подвальном ярусе хранилища Департамента.

Это было особое помещение с низким потолком и толстыми стенами, обшитыми чем-то похожим на свинец. В воздухе стоял запах озона — такой густой, что у меня запершило в горле с первого вдоха. Где-то в глубине помещения тихо гудели вентиляторы системы охлаждения — верный признак того, что здесь и раньше случались вещи, требующие принудительного отвода тепла.

Отделяла нас от рабочей площадки не простая стена, а полутораметровая полоса особого стекла — толстого, мутноватого по краям от вплетённых в него защитных контуров. За таким стеклом можно было пережить если не взрыв артиллерийского снаряда, то уж локальный магический выброс — вполне. Я невольно подумал, что не отказался бы от такого же стекла в собственной мастерской, хотя бы для спокойствия домашних.

Мы с отцом стояли у этого импровизированного окна. Денис держался чуть в стороне, формально — как представитель Департамента, на деле же — как человек, для которого этот вечер грозил обернуться либо облегчением, либо катастрофой.

— Ты в порядке? — тихо спросил я, заметив, как он то и дело поправлял и без того безупречно сидящий китель.

— В полном, — отозвался Денис, глядя прямо перед собой. — Просто немного волнуюсь. Как будто это меня сейчас будут проверять на прочность, а не твою «Сингулярность».

— В каком-то смысле так и есть, — заметил отец негромко. — Ваше имя тоже на кону, Денис Андреевич. Если что-то пойдёт не так, возможно, спросят и с вас.

Денис промолчал, но по тому, как у него дрогнула челюсть, я понял, что отец попал точно в больное место.

— Не переживай так явно, — тихо посоветовал я. — Не хватало ещё, чтобы кто-то из них счёл твоё волнение признаком нечистой совести, а не обычного человеческого сочувствия.

Денис глубоко вдохнул, медленно выдохнул и заставил лицо снова стать похожим на маску служебной невозмутимости — той, что я так ценил в нём с самого начала знакомства.

— Спасибо, — буркнул он. — Постараюсь выглядеть скучающим.

— Вот это уже лучше, — усмехнулся я. — Хотя, признаться, скучающим тут не выглядит никто из нас.

За стеклом тем временем шла подготовка. Комиссия в полном составе — Осипов, Бельский, Ковалёв и ещё четверо экспертов рангом пониже — окружила рабочий стол, на котором лежала «Сингулярность», уже освобождённая от транспортного контейнера и водружённая на специальную подставку с датчиками по всему периметру.

Свет в зале приглушили — не для эффектности, а чтобы приборы и глаза точнее фиксировали малейшие изменения в свечении контура.

Я почувствовал, как рядом со мной напрягся отец. Годы в мастерской приучили нас обоих к тому, что настоящая работа никогда не бывает лёгкой, но одно дело — рисковать своим временем и силами наедине с собой, и совсем другое — смотреть, как чужие руки препарируют твоё творение под прицелом десятка приборов и такого же количества скептических взглядов.

Атмосфера в зале была, мягко говоря, недружелюбной. Младшие эксперты держались отстранённо, будто заранее готовились найти изъян и предъявить его с профессиональным удовлетворением. Ни один из них не знал меня лично, ни один не был обязан мне ничем, кроме честной оценки — а честная оценка от людей, настроенных скептически по умолчанию, всегда даётся тяжелее, чем от друзей.

— Начинаем первый этап, — объявил Осипов, и голос его, усиленный акустикой зала, прозвучал так, будто открывал не испытание, а судебное заседание. — Активация на полную рабочую мощность. Наблюдаем динамику, фиксируем показания приборов.

Один из младших экспертов надел перчатки и положил ладонь над серебряным яйцом. Я поймал себя на том, что мысленно поправляю его хват, будто мог дотянуться сквозь толстое стекло и направить чужую руку. Глупое, но упрямое желание, словно оно сейчас могло что-то изменить.

Коротко вспыхнула искра. Загорелась артефактная спираль. И ядро жадно потянулось за силой.

Я стиснул кулаки за стеклом, хотя прекрасно знал, что происходит внутри контура, до последнего колебания. Знание не спасало от волнения — оно, как ни странно, только обостряло его.

Свет пополз по спиральным рукавам, разгораясь всё ярче по мере приближения к центру. Поле угольной крошки замерцало в такт. Изумруд налился зеленью, придерживая тягу.

Маленькая вселенная закрутилась над столом — ровная, живая, пульсирующая именно так, как задумывали мы с отцом бессонными неделями.

В зале стало тихо. По-настоящему тихо, и тишина эта была благоговейная, а не зловещая. Я видел по глазам Осипова. Ковалёва и Бельского, что поведение артефакта их впечатлило.

Но Грандмастера остались хладнокровными и не позволили восхищению сбить их с толку.

— Мощность растёт линейно, без скачков, — доложил один из технических ассистентов. — Резонансных пиков не зафиксировано.

Осипов медленно кивнул своим мыслям, разглядывая вращающуюся спираль с тем же выражением, какое я видел у Дяди Кости в нашей мастерской, — сосредоточенным, азартным, но сдержанным.

— Доведите до предела, — распорядился он. — Полная мощность, удержание не менее минуты.

Эксперт послушно повёл силу вверх. Спираль ускорилась, ядро забилось чаще, свет стал плотнее, гуще — и ни единого сбоя, ни единого фальшивого мерцания.

Минута, казавшаяся нам бесконечной, прошла в звенящей тишине.

— Держит, — сказал наконец Осипов, и в его голосе я впервые за весь день уловил нечто похожее на удивление пополам с профессиональным уважением. — Идеально ровно. Признаюсь, я ожидал увидеть в этом артефакте хоть какую-то нестабильность на данном этапе. Не увидел. Браво, Александр Васильевич…

Один из младших экспертов, до того державшийся с явным недоверием, что-то пометил в блокноте и позволил себе едва заметный кивок в мою сторону — первый признак того, что скепсис в этом зале начал таять.

Даже Денис за моей спиной выдохнул — тихо, но я услышал.

— Первый этап пройден, — объявил Осипов, обводя взглядом коллег. — Переходим ко второму. И это, господа, будет куда серьёзнее.

Я позволил себе на секунду расслабить плечи. Всего на секунду — потому что впереди было самое неприятное. Первый этап был экзаменом на отлично. Второй грозил стать экзаменом на выживание — в самом буквальном смысле этого слова.

Технические ассистенты принялись перестраивать установку под следующее испытание. Двое специалистов вынесли из соседнего помещения тяжёлый прибор на колёсиках, весь опутанный проводами и датчиками, и подкатили его вплотную к подставке — судя по маркировке на корпусе, что-то вроде регистратора магических всплесков повышенной чувствительности.

К подставке подкатили дополнительный узел — тонкий манипулятор с зажимом, предназначенный, судя по всему, для точечного, контролируемого повреждения оправы.

— Второй этап, — пояснил Осипов, повернувшись к стеклу, за которым стояли мы с отцом и Денисом, — самый серьёзный из всех запланированных сегодня. Намеренный разрыв петли обратного хода в контролируемых условиях. Мы проверим, действительно ли предохранитель усыпляет камень так быстро, как утверждает автор проекта.

Я почувствовал, как у меня пересохло во рту.

Это был тот самый сценарий, которого мы с отцом опасались больше всего ещё на этапе проектирования — не потому, что не верили в собственную схему, а потому, что цена ошибки в этом испытании была не абстрактной. Разорвётся петля, не сработает предохранитель вовремя — и чёрная дыра, изголодавшаяся по свободе, потянется за первой доступной силой. А ближе всего к ней в этот момент будет не кто-нибудь, а руки эксперта, держащего манипулятор.