Маньчжурский гамбит 6 (СИ) - Барчук Павел - Страница 42

Я мысленно поблагодарил Владимира Николаевича. Одного взгляда действительно достаточно.

Оглядел двор дальше.

Всё, как барон и рисовал карандашом на листе. Длинный пропиточный сарай справа, чёрные штабеля шпал вдоль забора, водокачка на дальнем конце. Два барака — приземистые, в один накат, из труб идёт креозотовый дым.

Чуть в стороне от бараков, шагах в двадцати, стояла сторожка. Маленькая, крепкая, под тесовой крышей. Одно окно затянуто изнутри чем-то белым. И вот из её трубы дым шёл чистый, густой, дровяной.

Я смотрел на этот дым секунды три. Получается, Красильников живёт при лучших условиях. Хорошо, очень хорошо. Его люди прекрасно видят разницу и по-любому должны были уже задуматься на эту тему.

Обоз встал у пропиточного сарая, там, где под навесом был расчищен пятачок.

Возчики попрыгали в снег и принялись за работу. Скидывали мешки прямо на утоптанное, споро, без разговоров. Видно, что делают это не первый раз и хотят одного — свалить груз да убраться отсюда побыстрее, желательно до рассвета.

Я слез с передка, откинул рогожу и взялся за первый мешок. На лесопилке меня к погрузке не допустили. А зря. Хотя бы знал, к чему готовиться.

Гаолян оказался тяжелее, чем выглядел со стороны. Пуда два с половиной каждый, а их у меня десять.

К четвёртому спина начала намекать, что настоящий князь Арсеньев мешков не таскал никогда. К седьмому намёки стали настойчивыми.

Плечистый китаец, работавший через двое саней от меня, покосился разок. Потом ещё разок. Ничего не сказал, но по морде было видно — ему весело наблюдать за моими физическими упражнениями. При том, что виду я старался не подавать, таскать чёртовы мешки было чертовски сложно, и это, пожалуй, сложно не заметить.

Впрочем, управился я достаточно быстро. Даже быстрее некоторых. Наверное, потому что мной двигало не желание побыстрее свалить со шпального двора, а необходимость избавиться от груза и добраться до семёновцев. Но при этом, по моим расчётам, белогвардейцы должны сами позвать меня в барак. Сами должны изъявить желание говорить с князем. Соответственно, для этого им надо как минимум выйти на улицу. В моём плане именно так и должно быть. А эти сволочи сидят в тепле и не выходят.

Десять мешков легли отдельной кучкой, чуть в стороне от общей. Я отряхнул рукавицы, выпрямился.

И вот тут из ближнего барака потянулись люди. Бинго! Я был прав. Знал, что они не смогут остаться в стороне. Семёновцы на этом дворе поди уже ошалели смотреть друг на друга. А тут какое-никакое развлечение.

Вышли не все, конечно. Человек двенадцать, может, пятнадцать. Остальные либо спали после, либо грелись у печки и вылезать на мороз не собирались.

Шли неторопливо, с тем особенным ленивым видом, какой бывает у людей, которым совершенно нечем себя занять.

Я разглядывал их с искренним интересом.

Одеты кто во что. Шинели, полушубки, папахи, у одного на плечах — женский пуховый платок поверх шинели, и он этого нисколько не стеснялся. Небритые. Худые. Оружия не было ни у кого, кроме двоих — те шли с винтовками за спиной, видимо, из караула.

Однако, несмотря на удручающий вид белогвардейцев, я отметил их выправку. Это, как говорится, не пропьёшь. Даже разболтанные, даже в бабьих платках, они всё равно двигались как военные. И шаг у них был не мужицкий, а вполне себе строевой.

Полсотни человек, плюс кони — это серьёзная сила, если ею правильно распорядиться.

Семёновцы подошли к соседним, ещё неразгруженным саням, начали растаскивать мешки. Кто-то щупал, кто-то заглядывал внутрь. Двое подхватили один мешок и понесли в сторону навеса.

А потом один из них заметил меня.

Крепкий такой, лет тридцати пяти, с расплющенным носом, в шинели без погон. Он остановился, оглядел мои сани, потом кучу мешков, потом меня самого.

— Эй, — сказал он. — А ты чего стоишь?

Я не ответил.

— Тебе говорю. — Он подошёл ближе, шагов на пять. — Все таскают, а ты стоишь. Работать кто будет, дядя?

Из компании белогвардейцев раздался громкий смешок.

Ситуация была понятная. Мужикам скучно, холодно, они второй месяц кочуют по Маньчжурии без понимания, что будет дальше. И уже который день сидят на этом шпальном дворе, ждут неизвестно чего. А тут стоит посреди двора незнакомый парень, щуплый, с наглым взглядом, и явно никуда не торопится. Отличный повод развлечься.

— Своё скинул, вон лежит, — ответил я спокойно.

— Своё он скинул. — Плосконосый повернулся к своим, развёл руками, будто приглашая полюбоваться. — Вы слыхали? Барин у нас тут завёлся.

Семёновцы загоготали.

А я подумал, что вот сейчас, пожалуй, самое время. Лучше уже не будет. Есаул скорее всего спит в тёплой сторожке, во дворе полтора десятка человек. Начать разговор с ними будет проще, чем сразу со всей толпой. Они меня в барак и приведут.

— Я сказал, работать иди, — белогвардеец шагнул ещё ближе и потянулся к моему плечу. — Оглох, что ли?

Я поймал его запястье. Не сильно, без выкрутасов. Просто взял и придержал в воздухе, не давая опуститься на плечо. И одновременно снял левой рукой шапку.

Выпрямился. Расправил плечи, поднял подбородок, посмотрел ему прямо в глаза. Так, как смотрел последние тридцать лет прошлой жизни на людей, которые пытались со мной разговаривать в подобном тоне.

— Ты к кому руками тянешься, скотина? — произнёс негромко. — Тебе кто дозволил? Тебя есаул твой чему учил?

Плосконосый вытаращился на меня, а потом резко отдёрнул руку сам. Раньше, чем сообразил, зачем это сделал.

Во дворе стало тихо.

Тут ведь какая штука. Голос, осанка, взгляд — всё это человек считывает мгновенно, без всякого осмысления, на уровне спинного мозга. Особенно человек военный, у которого шесть лет службы вбиты глубже соображения. Он ещё не понял, что произошло, а тело уже отработало.

И ещё — дворянскую аристократическую манеру семёновцы видели много раз. Они служить начали во времена империи. С князьями им встречаться приходилось. И каждый из них знает, так, как ведёт себя князь, ни у кого не получится. Даже граф и тот поскромнее будет, чего уж говорить об обычном дворянстве или простых людях.

Я обвёл взглядом застывших с открытыми ртами белогвардейцев и не менее охреневших возчиков.

На всех физиономиях было одно и то же выражение — растерянность пополам с недоверием. Стоит перед ними парень в драном тулупе, в валенках, а разговаривает как их бывшее начальство.

Плосконосый нахмурился, отступил на полшага и хрипло спросил:

— Ты кто такой?

Вот и славно. Спросил сам. Как Тимоха и говорил.

Я не спеша отряхнул шапку о колено, но обратно надевать не стал. Пусть смотрят.

— Господа, — сказал я. — Прошу простить за маскарад. Иначе меня к вам не пустили бы. Не хотелось тратить время на японскую бюрократию и препирательства с их охраной.

Помолчал секунду, потом коротко кивнул, как обычно кивали в фильмах всякие аристократические тузы. Надеюсь, родной кинематограф не обманул и кивок вышел правильный.

— Арсеньев Павел Александрович. Сын генерала Арсеньева. И у меня к вам разговор, который сильно изменит вашу жизнь.

Пару секунд во дворе никто не шевелился. Мне кажется, даже не дышал. Потому как прибалдели они с моего заявления знатно. Причём не ясно, кто больше, семёновцы или возчики. Последние даже разгружаться перестали. Замерли, таращась в мою сторону с ошалевшими физиономиями.

Первым очнулся плосконосый. Он повернулся к своим. Медленно, будто у него шея затекла. Затем растерянно спросил:

— Братцы… Это чего вообще?

Ответить ему не успели. Вперёд протолкался невысокий кряжистый дядька лет сорока пяти, в добротном полушубке и папахе, надвинутой на самые брови. Единственный, кто был выбрит. С кряхтением обошёл плосконосого, встал напротив меня шагах в трёх и уставился прямо в лицо.

Смотрел долго, не мигая, как приказчик на сомнительную ассигнацию.

— Урядник Никифоров, — сообщил он наконец. — Тут за старшего, покуда господин есаул отдыхает.