Маньчжурский гамбит 6 (СИ) - Барчук Павел - Страница 43

Ага. Вот и командир. Правда, не тот, который нам пока не нужен, а промежуточный. Такие в любой структуре имеются.

— Очень приятно, — кивнул я.

— Не спешите приятничать, ваше сиятельство. — Слово «сиятельство» он выговорил ровно, но с ощутимой паузой перед ним. Как человек, который эту формулу давно не произносил и не уверен, стоит ли произносить сейчас. — Дозвольте узнать. Арсеньев — это который под Ковелем бригадой командовал?

Я мысленно отвесил Тимохе земной поклон. Пластун ведь так и сказал: в полусотне сабель непременно сыщется хоть один, кто генерала лично знает. По той же причине вчера вечером перед сном вахмистр по моей просьбе коротко пересказал военные подвиги Арсеньева-старшего. Удивился, конечно, сначала, но я сказал, мол, до революции держался стороной от военной карьеры, а теперь хочу знать всё о батюшкином прошлом. Вроде бы прокатило.

Вот он и сыскался среди семёновцев знаток генерала Арсеньева. Причём на первой минуте.

— Батюшка под Ковелем не был, — ответил я спокойно. — Он в шестнадцатом уже в Ставке сидел. Под Ковелем без него обошлись.

Урядник дёрнул щекой, одобрительно хмыкнул. Проверял, зараза. И проверял грамотно. Подтверди я его слова про Ковель, он бы сразу понял, что перед ним самозванец.

— Верно, — согласился Никифоров. — Не был.

— А вы, стало быть, при нём служили? — уточнил я.

— Не при нём. Брат мой двоюродный служил, — урядник помолчал. — Много про генерала рассказывал.

Ну вот. Теперь можно и вторую карту выложить.

— Тогда спрошу вас, любезный, одну вещь, — сказал я. — Раз брат ваш при батюшке был, он вам наверняка рассказывал, как генералу Арсеньеву доклады подавали. С какой стороны заходить надлежало.

Урядник замер. Он понял, что я его вроде как тоже проверяю. Мало ли, вдруг сочиняет.

Секунды три семёновец вообще ничего не делал. Стоял и смотрел мне в переносицу. Потом снял папаху, провёл ладонью по седому затылку и вернул головной убор на место.

— Справа, — произнёс он уверенно. — Завсегда справа. Потому как левым ухом Александр Петрович не слыхал вовсе. Контузия старая, ещё с японской.

Во дворе кто-то шумно и очень удивлённо выдохнул.

— Всё верно. С японской, — подтвердил я.

И всё. Больше ничего добавлять не стал.

Если сейчас начну развивать тему, рассказывать про отца, про Ставку, про контузию — тем самым покажу, что мне важно их убедить. А человек, которому важно убедить, всегда выглядит подозрительно. Настоящему князю глубоко плевать, верят ему или нет. Он и так знает, кто он такой.

— Так если брат ваш при батюшке служил, он поди и вахмистра Гардеева знает? — спросил я вдруг, хотя этого вопроса точно не планировал задавать. Но раз уж пошла такая пьянка, можно попробовать. Вдруг и правда Тимоху знают.

— Вахмистр Гардеев? Тимофей Ильич? — удивился урядник. — Так с ним я и сам встречался. Приходилось, знаете. Ох и суровый он вояка…

— Прекрасно, — кивнул я. — Тогда вам будет радостно встретиться с ним вновь. Он нынче при мне служит.

Никифоров помолчал секунд пять. Потом развернулся к своим и коротко бросил:

— Братцы, шапки долой! Перед вами князь Павел Александрович Арсеньев.

И первым стянул папаху.

Эти его слова и простой жест сработали лучше всего. Он ведь не сказал «это правда князь» и не объявил, что проверка пройдена. Он просто отдал команду, а команду выполняют не думая.

Пятнадцать человек обнажили головы. Кто-то бодро, кто-то нехотя, один — с явной ухмылкой, но обнажили все.

Я стоял и разглядывал их. Двадцать пять градусов мороза, шесть утра, полтора десятка белогвардейцев, голодных и уставших от неопределённости, шпального двора. Смешно, если подумать. И одновременно ни хрена не смешно. Но самое главное — они меня признали.

— Благодарю, господа, — произнёс я. — Наденьте. Мороз.

Семёновцы зашевелились, натянули шапки. Кто-то потёр уши.

— Ваше сиятельство, — заговорил урядник совсем другим голосом, деловым. — Оно, конечно, честь для нас. Токма позвольте прямо. Вы к нам как попали и зачем?

— Прямо так прямо, — согласился я. — Попал с обозом, под чужим именем, потому что через ворота меня иначе не пустят. А зачем — скажу при всех. Собирайте людей.

Никифоров нахмурился.

— Всех — это как? Половина спит, четверо в карауле.

— Разбудите. — Я посмотрел ему в глаза. — Поверьте, любезный, за такое на вас никто не обидится.

Урядник пожевал губами.

Я его прекрасно понимал. Человеку велят поднять весь отряд ради разговора с чужаком.

Он на секунду покосился в сторону сторожки.

И вот тут стало окончательно ясно, что с есаулом у них не всё гладко. Потому что нормальный подчинённый в такой ситуации не косится. Он идёт и докладывает.

— Всё сделаем, ваше сиятельство, — сказал наконец Никифоров. — Только… — Он замялся. — Господина есаула будить прикажете?

Хороший вопрос. Правильный. И задан так, что ответ на него урядник хочет услышать вполне определённый.

— Не стоит, — сказал я. — Пусть отдыхает. Успеется. Я буду говорить именно с вами. И предложение у меня исключительно для вас.

Никифоров кивнул. Быстро, чтобы я, не дай бог, не передумал. Затем развернулся и пошёл к бараку, на ходу раздавая распоряжения. Двое отделились и потрусили ко второму строению, ещё один направился в сторону навеса, где стоял караул.

Двор зашевелился.

Я сунул руку в карман, вытащил оттуда восемь заранее припрятанных даянов. Затем приблизился к Го и его возчикам, которые смотрели на меня исподлобья ещё недовольнее, чем два часа назад. То, что меня признали князем, их удивило, но точно не обрадовало. Такой поворот вполне может иметь последствия. Просто так русские князья в простолюдинов не наряжаются, мешки на горбу не таскают.

— Держи, — я ссыпал монеты в ладонь старшему. — Просьба одна, не торопитесь разгружаться. Мне надо не больше сорока минут. Уедем вместе, чтобы не привлекать внимание японцев.

Го посмотрел на меня пристально, потом кивнул, сгрёб монеты и спрятал их в карман тулупа.

Отлично. Одной проблемой меньше.

Я развернулся и быстро дошёл до своих саней. Откинул рогожу, полез рукой под передок, к клину, который Осеев вбивал вчера ночью.

Пришло время доставать серебро.

Глава 20

В бараке стояли такие «ароматы», что первые секунды я просто замер на пороге и привыкал к запаху. На глаза даже слезы навернулись.

Портянки, махорка, немытые тела, дым от печки-времянки, которая половину этого дыма выпускала не в трубу, а внутрь. И поверх всего — тяжёлый креозотовый дух. Он тут, похоже, въелся в самые стены.

Выглядел барак, конечно, более чем скромно. Нары в два яруса вдоль обеих стен. Между ними проход шагов в десять. В дальнем конце стояла печка, возле неё сушились чьи-то штаны.

Народ набился плотно. Кто-то сидел на нарах, свесив ноги, кто-то стоял в проходе. Некоторые вообще примостились на корточках у стены. Разбуженные щурились и выглядели злыми. Караульные, которых сняли с постов, наоборот, были рады погреться в тепле.

Меня пропустили вперёд, к печке. Никифоров встал сбоку, чуть позади.

Я оглядел всех присутствующих. Заодно пересчитал по головам.

Пятьдесят два человека. Худые, обросшие, злые и уставшие. Все смотрят на меня. Не с почтением, кстати. Скорее с любопытством, крепко приправленным недоверием, и это, в общем, правильно. Князь князем, а пока не понятно, на кой чёрт явился и чего ждать от этого визита.

Я внутренне приготовился. Сейчас, пожалуй, будут самые важные в моей жизни переговоры. Сначала необходимо высказаться, деньги пока приберегу. Иначе они увидят серебро и вообще соображать перестанут. Первым делом побеседуем.

— Господа, — начал я. — Меня зовут князь Павел Александрович Арсеньев. Мне принадлежит лесопилка в полосе отчуждения, на которой живут двести русских беженцев. Думаю, многие из вас слышали моё имя неоднократно в определённом ключе. А некоторые даже и на лесопилке успели побывать. Правда, без приглашения. Вы уж не обессудьте за тот холодный прием, мы незваных гостей не любим.