Маньчжурский гамбит 6 (СИ) - Барчук Павел - Страница 41

Кобыла прижала уши, но шага не сбавила. Решила, чего уж там, раз в сани запрягли, никакой паровоз теперь не страшен.

Полозья пошли ровнее, снизу, из-подо льда, потянуло речным холодом. А ещё через минуту мост кончился, и мы съехали на берег.

Вскоре началось то самое мёртвое место. Ни огонька, ни собаки. Один раз слева мелькнул силуэт водокачки, и всё.

А потом я почуял креозот.

Сначала слабо, на грани. Затем плотнее, гуще — тяжёлый смоляной дух, от которого щиплет в носу. Значит, мы уже близко.

Впереди из черноты выплыли два фонаря и забор шпального двора.

Обоз встал.

Ворота оказались куда основательнее, чем я думал. Створки высокие, обитые полосой, с калиткой сбоку. Рядом — караулка с окошком, из трубы валит дым. У калитки стояли трое.

Двое солдат с винтовками за спиной остались на месте, а к головным саням вышел третий. Унтер, судя по петлицам. За время пребывания в теле князя Арсеньева, благодаря Тимохе, я и в таком начал разбираться. Маленький, аккуратный, в шинели, застёгнутой на все крючки.

Вёл японец себя ровно как и говорил Корф. Никакой инициативы, никакого интереса. Просто подошёл проверить, что написано в бумаге, с тем, что видит своими глазами.

Го слез с саней и подал наряд.

Унтер развернул лист, подсветил фонарём, повёл пальцем по строчкам. Медленно. Один из солдат тем временем пошёл вдоль обоза, считая сани. Дошёл до моих, потоптался, вернулся. Что-то сказал унтеру. Тот оторвался от бумаг, поднял голову и заговорил. Что примечательно, по-русски.

Оно и понятно. Японец китайской грамоты не знает, Го японской тем более, а вот русский в Харбине — язык, на котором объясняются все. Хоть китаец с японцем, хоть татарин с греком. Двадцать лет город строили русские, все на этом языке торговались, нанимались и ругались.

— Сунь где? — спросил японец.

— Дома, — ответил Го.

— Почему дома?

— Хворает.

Унтер нахмурился, подозрительно прищурился, а потом заявил:

— Третьего дня был здоров. Возил мешки на товарную, я его там видел.

Ах ты ж зараза. Вот тебе и деревянная японская служба без всякой инициативы. Барон говорил, эти ребята сверяют бумагу с людьми, ни во что не лезут. Так они и не лезут. Просто времена нынче такие, что всем везде мерещится подстава. Унтер этого Суня сто раз уже с обозом пропускал, а тут вдруг Суня заменили на какого-то Иванова. Сомнительно выглядит для японца.

Го начал объяснять. Быстро, бойко, размахивая рукой. Про Хуана, про подрядчика, про то, что вписано честь по чести и оттиск стоит.

Японец слушал с абсолютно пустым лицом.

Я тем временем сидел на своём передке и лихорадочно соображал.

Ситуация вырисовывалась поганая. Тут ведь дело не в бумаге и уж точно не во мне лично. Унтер второй месяц пропускает через эти ворота одних и тех же девятерых китайцев. Он их знает в лицо, знает по именам, и в его аккуратной служивой башке они лежат ровными рядами, как патроны в подсумке. А сегодня один патрон другого калибра.

Спорить с японцем бессмысленно, договариваться бесполезно и даже чревато последствиями. Он не берёт взяток, не идёт навстречу и не входит в положение. Ему поставили забор, дали список, и всё, что не совпадает со списком, для него не существует.

— Хуан пусть пишет что хочет, — сказал унтер наконец. — Я Суня знаю. Иванова не знаю. Иванов разворачивает и едет обратно.

Го дёрнул щекой и оглянулся на меня. Взгляд у старшего был совершенно однозначный. Мол, слышал? Разворачивайся, любезный, и не задерживай обоз. У нас восемь саней стоят на морозе, лошади парят, и ссориться с караулом никто не собирается.

А вот такое в мои планы совсем не входило.

Похоже, тактика «смотреть в землю и молчать» только что полетела ко всем чертям. Придётся брать ситуацию в свои руки.

Глава 19

Я слез с саней.

Пошёл вперёд не спеша, сгорбившись, глядя под ноги. Мимо возчиков, которые провожали меня взглядами. Молодой метис демонстративно отвернулся и пренебрежительно сплюнул в снег. Мог бы, плюнул прямо в меня.

Поравнявшись с Го, я наклонился к его уху, а затем тихо прошептал:

— Скажи, пусть впишет меня в свою книгу. Отдельно. Прислан Хуаном вместо Суня. Если мои сани не попадут на территорию, влетит тебе.

Высказался и скромненько сдал назад.

Старший покосился на меня, не сразу понял, о чём идёт речь. Постоял, пожевал губами. Потом до него дошла суть моего предложения.

Го развернулся к унтеру и заговорил уже совсем не тем голосом, каким объяснялся минуту назад. Не оправдываясь, а с обидой человека, которому мешают работать. Дескать, господин начальник напрасно беспокоится. Пусть возьмёт карандаш и запишет у себя, как положено. Прислан подрядчиком Хуаном вместо возчика Суня. Число, имя. И всё. Спросят потом с Хуана, а не с господина начальника.

Теперь завис японец. С соображалкой у них явно туговато.

Тут вот в чём дело. Проблема не в бумаге и не в том, кто там значится. Хоть Сунь, хоть Вынь. Унтер упёрся не оттого, что подозревает во мне переодетого князя. Такое ему и в голову не придёт. Он просто не хочет отвечать за чужого человека, которого пропустил на территорию под свою ответственность. А теперь ему предложили выход. Не пропустить чужого, а зафиксировать замену. Это совсем другая история. Есть строка, есть имя, есть тот, с кого спросят.

Потому как, несмотря на резкое заявление и приказ убираться одним саням прочь, у японца есть ещё приказ — живущие на территории русские должны быть сыты, как и их кони. Я привёз гаолян, необходимый для лошадей. Ну развернёт он меня сейчас, уедет непонятный Иванов, а потом русские бучу поднимут — где жратва для животных? И тогда кто может оказаться виноват? Снова унтер. Если в первом случае его накажут за пропуск неизвестного возчика, во втором — за непропуск саней с гаоляном.

Мы же сейчас дали служивому возможность переложить ответственность на Хуана и сделать это официально, на бумаге.

Унтер, наконец, сообразил, какую прекрасную идею ему подсказали, расстегнул планшет.

Достал книжку для записей, карандаш, раскрыл страницу и что-то вписал. Мелко, аккуратно, сверху вниз. Потом поднял голову и коротко рявкнул:

— Имя.

— Иванов, — сказал Го.

Ну ясное дело, у басурман что имя, что фамилия — всё одно.

— Полное, — нетерпеливо потребовал унтер.

Тут старший запнулся, посмотрел на меня.

— Иван Иванов, — подал я голос.

И тут же поймал себя на том, что произнёс это слишком ровно. Слишком спокойно. Так фамилию называет человек, которому не привыкать её называть, а не мужик, который стоит перед японским караулом.

Впрочем, унтеру было плевать. Он записал, не поднимая глаз, поставил точку и закрыл книжку.

— Проходи, — махнул японец рукой.

Го забрал наряд, обернулся и снова посмотрел на меня.

Взгляд был тот же самый, что и на товарной. Ни благодарности, ни злости. Старший просто отметил для себя ещё одно: чужак, которого навязал подрядчик, придумал то, до чего он сам не додумался. Го теперь меня запомнил, и запомнил крепко.

Впрочем, если всё пройдёт хорошо, плевать. Пусть запоминает.

Створки поехали в разные стороны.

Обоз тронулся, потянулся в проём по одному. Я забрался на передок, разобрал вожжи и последним въехал на территорию шпального двора.

Первым делом посмотрел на коней. Как велел Корф.

Коновязь стояла под длинным навесом слева, там, где раньше сушили лес. Лошадей я насчитал десятка три, дальние терялись в темноте. Стояли тесно, боками друг к другу, накрытые чем попало — попонами, мешковиной, чьей-то шинелью.

Даже при паршивом свете фонаря их состояние было видно превосходно.

Крупы острые. Рёбра просвечивают через шерсть. Одна кобыла в ближнем ряду стояла, опустив морду почти до снега, и не шевелилась, хотя мимо неё проезжал целый обоз. Под ногами у коновязи — грязный лёд и ни клочка сена. Значит, с кормом для животных у них проблема. Хорошо. Конь для семёновца практически друг, товарищ и брат. То, что лошади не доедают, должно белогвардейцев волновать ничуть не меньше бестолкового сидения на шпальном дворе.