Красный код. Том 3 (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 6

Медленно, по одному, начиная с правого фланга.

— Сапоги снять. Портянку показать.

Взвод застонал. Но снимали и показывали.

Портянка — вещь, от которой тут зависело всё. Намотал неровно — через пять километров складка. Через десять — мозоль. Через пятнадцать — кровь и человек, который не может идти.

Двое намотали плохо. Один — молодой, срочник. С ними вообще проблема. Половина взвода призывники. Осенью они просто уйдут на дембель и пришлют новых. Давай, Ковалев, учи заново.

— Перематывай.

Старшина по сотому разу начал показывать: разложил, поставил ногу, обернул наискось, натянул без единой морщины, обернул второй конец, заправил.

— Ещё раз. Сам.

Пока тот мучился, я говорил остальным:

— Слушать сюда. Кто собьёт ноги на марше — получает наряд вне очереди. И не потому, что я злой. А потому, что человек с разбитыми ногами не идёт, а ковыляет, и весь отряд ковыляет вместе с ним. На учениях это позор. На войне это смерть: ты сбил ноги, отряд из-за тебя опоздал, преследователи догнали — и положили не только тебя, дурака, а всех твоих товарищей. Понятно?

— Так точно, — отозвался строй нестройно.

Лица у них были осунувшиеся. Никакого счастья на физиономиях не наблюдалось совершенно. Вторая ночь — марш-бросок. Ну ничего… Тяжело в учении, легко в бою.

Я их отлично понимал. Помимо личной снаряги взвод тащил на себе два ящика патронов, учебные гранаты, шесть автоматов и два ручных пулемёта с дисками — а сверху я ещё положил каждому по камню.

— Снайперы!

Гриценко и Звонарёв шагнули вперёд.

— Прицелы?

— Обёрнули ветошью, товарищ командир, — доложил Гриценко.

Вот и проверим, что с ними будет после марша, потребуется ли пристреливать Мосинки еще раз.

— Товарищ командир в дивизии есть специальные кожаные колпачки-насадки, надеваемые на бленды и тканевый чехол на прицел — сообщил снайпер — Можно нам такие заказать?

— Хорошо, пущу запрос через канцелярию полка. Сапёры!

Вышел Гнатюк со своими.

— Муляжи?

— В мешковине и в клеёнке, товарищ командир.

— Проверь при мне.

Он проверил. Учебные шашки — деревянные бруски по размеру настоящих — были упакованы как надо. Огнепроводный шнур тоже.

Я оглядел строй ещё раз.

— Теперь план. Слушать всем, чтобы каждый знал задачу, а не только командиры отделений. Выход в район Владимировки. Марш-бросок, два с половиной часа, с соблюдением скрытности. Передовое охранение из первого отделения, арьергард — из второго. Обходим хутора, на дорогу не выходим.

На месте — стрельба по мишеням. За них отвечает третье отделение. Сначала работают снайперские пары, остальные отрабатывают окапывание.

Дальше — развёртывание лагеря: охранение, костры в укрытии. Я в это время развёртываю радиостанцию и выхожу в эфир, связь со штабом полка.

Утром — новый марш-бросок, в район Ермишково. Оттуда я выхожу на связь второй раз днем. И возвращение в расположение.

— Вопросы?

Вопросов не было.

— Взвод, напра-во! Шагом марш.

Фомин пристроился рядом со мной и, когда колонна вытянулась и я надел на себя гробину радиостанции — буду прокачивать силу дальше. Сказал негромко, почти на ухо:

— Товарищ командир. Нам радист штатный нужен.

— Два, — ответил я.

Он покосился.

— Почему два?

— Потому что одного убьют или ранят.

Фомин помолчал, переваривая.

— А если убьют обоих?

— Тогда тащить гробину эту, — я постучал по ПР2 — Придется снова мне.

— Я выделю пару красноармейцев, — сказал старшина. — Звонарёв сам просится, он в радио понимает. И этого… Тюрина. Тюрин соображает, только тихий очень.

— Тихий — это хорошо. Зови командиров отделений, пусть при мне ориентируются по карте по компасу.

Вот заодно может получится получить у системы Картографию. Полезный навык в будущем.

* * *

Пошли на север, в сторону Владимировки, — как приказал Олейников: подальше от реки, вглубь территории.

Первые пять километров дались легко. Потом начались проблемы.

Полная снаряга, да с припасами и патронами в вещмешке — это уже под двадцать килограммов, а с камнем и того больше. По пахоте, вечером, без дорог, обходя хутора… Через час дыхание у красноармейцев стало другим, тяжелым. Через два начали растягиваться.

Я гнал темп по себе, а Фомин замыкал и подбирал отстающих. Периодически останавливались перевести дух, построить маршрут и взять азимут по компасу.

К середине пути Вербицкий шёл на одном упрямстве, хватаясь за лямку идущего впереди, и я уже думал дать команду забрать у него вещмешок — но не дал. И он дотянул.

Двадцать пять километров мы прошли за три часа, вдалеке показались хаты деревни. Мы повернули влево, к рощице и я поинтересовался у Фомина, спускали ли какие нормативы взводу из дивизии. Нет, не спускали.

Плечи под лямками горели, я поймал себя на том, что гробину эту тащу третий час и не зря.

Прогресс: Сила 6 → 7.

* * *

Я поставил нам четверку — чувствовал, что можно и быстрее пройти по маршруту. Он же не сложный. Гор нет, реки и ручьи форсировать не пришлось. Знай себе топай, периодически переходя на бег трусцой…

Потом я велел выложить камни в кучу у опушки рощи — и тридцать восемь человек выкладывали их с таким выражением лиц, будто хоронили личных врагов. В это время снайперы расставляли мишени возле покосившегося, заброшенного овина, разжигали костры.

Гриценко и Звонарёв работали на пятьсот шагов. Сначала с кострами, потом их потушили и при слабой луне. Результаты оказались так себе. Каждый второй выстрел в молоко. Остальные в это время окапывались. Тут как раз нормативы были. Стрелковая ячейка для стрельбы с колена — двадцать минут. Я засекал. Все уложились, даже Вербицкий

Лагерь ставили уже в одиннадцатом часу.

Место выбрали в балке, за рощей: с дороги не видно, от ветра закрыто, вода в ста шагах — родник, который Селивёрстов нашёл по одному ему понятным приметам.

Ночь обещала быть тёплой, так что спать легли в шинелях у костров.

А их развели три. Один сигнальный, для порядка, и два — рабочих, для приготовления пищи.

У последнего суетился Приходько — наш взводный повар. Двадцати лет, из-под Умани. Невысокий, кривоногий, с круглым щекастым лицом, вечно немного сонный. В строю — никакой. Стреляет посредственно, бегает медленно, на рукопашке падает как мешок. Я его держал во втором отделении на подхвате и, честно говоря, прикидывал, кем бы заменить. И тут выяснилось, что Гриць — красноармеец больших талантов.

Когда сорок вымотанных людей свалились в балке, единственным, кто не свалился, был Приходько.

Он уже сидел у огня и делал то, ради чего, видимо, и был рождён.

Две треноги, два больших котла, три ошкуренных дрючка с зарубками, чтобы вешать котлы на разной высоте. Огонь он развёл маленький и злой, из сухой акации, потом разгрёб и оставил только угли, а пламя вывел в сторону.

— Гриць, а чего не на пламени?

— На сильном огне, товарищ командир, тильки воду грить, — объяснил он, не оборачиваясь. — А кашу треба на жару. На огне вона знизу пригорит, а зверху сырая буде. У людей терпения нема, ото и получается бурда.

И началось.

Сначала он покрошил в котелки сало и вытопил на углях до шкварок. Шкварки выложил на крышку. В горячий жир бросил лук, целых три головки, накрошенных крупно.

Запах пошёл такой, что взвод зашевелился.

Пока лук доходил, Гриць засыпал в пшено — промытое, он его промывал ещё у родника, — залил водой ровно на два пальца выше крупы и повесил котлы на нижнюю зарубку, поближе к жару.

Помешивал он редко, длинной ложкой, и всё время что-то поправлял: то угли подгребёт, то котёл на зарубку выше подвинет, то отодвинет от жара.

Когда пшено разошлось, он вскрыл банки с тушёнкой и вывалил внутрь вместе с жиром. Потом туда же пережарку с луком. И вот только тут посолил, не реньше. Я удивился: