Красный код. Том 3 (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 7

— А чего сейчас солишь?

— Бо якщо посолить зразу, пшено не разварится. Мени бабка так казала, а вона на всё село варила.

И под конец, когда каша уже загустела так, что ложка стояла, он достал из-за пазухи узелок.

В узелке была зелень: дикий часник, которую он нарвал по дороге в лесополосе, и молодая крапива.

— Крапива? — не поверил я.

— А шо? — искренне удивился Приходько. — Крапива весной — перше дило. Кровь чистит, силу дае. Тильки её кидать треба в самом конце, чтоб не сварилась.

Он покрошил всё это в котлы, перемешал, снял с огня и накрыл крышкой.

— Хай постоит десять минут. Кулеш, товарищ командир, должен дойти.

Взвод к этому моменту сидел вокруг молча, как в театре. Прямо пьеса, можно снимать для телеканала Кухня ТВ.

А потом Гриць взял буханки черного хлеба, порезал на куски и обжарил их на крышке котлов. Тоже с остатками сала. И присыпал каждый ломоть теми самыми шкварками, растёртыми с солью.

И только после этого сказал:

— Ну, налетай.

Такого кулеша я не ел никогда.

И это, надо понимать, не только от голода, хотя голод после двадцати пяти километров с камнем — приправа отменная. Каша была густая, жирная, дымная, с хрусткими шкварками, с горечью черемши и с чем-то ещё, чего я опознать не смог. Крапива? Ложка стояла.

Сорок человек ели молча, серьёзно, сосредоточенно, и в балке слышался только стук ложек о котелки.

Ткач добавки просил дважды.

Вербицкий, который час назад еле шёл, съел свою порцию и вдруг сказал очень отчётливо:

— Товарищ командир, я готов ещё двадцать пять.

— Врёшь.

— Вру, — согласился он и заснул прямо сидя.

А чай Гриць заварил с чабрецом.

Где он взял его в конце марта, я спрашивать не стал. Подозреваю, у него в вещмешке был отдельный узелок на все случаи жизни, и в этом узелке лежало полстепи.

Я сидел у костра с кружкой, смотрел на своих людей и думал одну простую вещь. Месяц вбивал в них рукопашку, стрельбу, подрывное дело, маскировку. Сам учился, их учил. Я гонял их до одури и таскал по грязи. И это всё правильно и всё нужно.

Но взвод, который прошёл двадцать пять километров с камнями и лёг спать сытым и довольным, — это совсем не тот взвод, который прошёл бы то же самое и лёг спать голодным.

Одна тарелка горячего кулеша стоила недели строевой.

* * *

Взвод начал укладываться спать, караульные секреты заняли лежки с трех сторон лагеря. По двое.

Часы показывали половину двенадцатого, когда лагерь наконец затих.

Сорок человек, утомленные марш-броском, вырубились почти мгновенно.

Мне же спать было нельзя.

Я встал и пошёл к дальнему краю балки — туда, где ещё засветло присмотрел место: небольшая ложбина, прикрытая кустами.

Рация уже лежала там, накрытая плащ-палаткой.

Я сел на корточки и начал разворачиваться.

Первым делом — антенна.

Наклонный луч: один конец на молодую акацию, повыше, вторым концом вниз, к аппарату. Провод в тряпичной изоляции, лёгкий, но цепляется за всё подряд. Я лез на дерево в темноте, ощупью, и трижды помянул про себя того, кто придумал делать антенну именно такой длины.

Закрепил. Спустился. Растянул.

Противовес — второй провод по земле, в сторону от антенны, как учил наставление.

Заземление — колышек, вбитый в сырую землю у родника, и провод к нему.

Теперь самое геморройное. Шифрограммы. Сначала в штаб — тут все просто, дошли до Владимировки, учебные задания выполнены, конец связи. Вторая Сталину. При свете фонарика пришлось долго возиться, ругаясь про себя.

Питание, ключ, наушники.

Я подключил всё, проверил каждое соединение на ощупь дважды, и только потом включил.

Эфир зашуршал.

Настройка по волномеру — стрелка пошла, дрогнула, легла. Быстро передал радиограмму в штаб. Тут же пришел ответ — получили.

Я посмотрел на часы. Без пяти минут час по московскому времени.

Оглянулся на лагерь. Костры еле горят, караульных не видно и это правильно. Они должны быть замаскированы. Тихо. Один раз кто-то закашлялся, и снова тишина. Взглянул в небо. Сколько же звезд! Весь Млечный путь раскинулся над головой…

Пора.

Глава 5

Час ноль-ноль.

Я взялся за ключ.

Позывной. Пауза. Позывной.

Точка-тире, тире-точка. Рука сама, я только вёл пальцем по строчке.

Передавал я не быстро — торопиться в морзянке нельзя. Через каждые двадцать групп короткая пауза.

Начал с ответов Сталину, то есть с французов и чехословаков.

Договор Советского Союза с Францией о взаимной помощи будет подписан второго мая в Париже. Договор с Чехословакией — шестнадцатого мая. В чехословацком договоре по настоянию Праги будет оговорка: обязательства сторон вступают в силу лишь в том случае, если помощь жертве нападения окажет также Франция.

Главное же не в этом.

К франко-советскому договору не будет приложена военная конвенция. Планы генеральных штабов согласованы тоже не будут, сроки развёртывания не определены, порядок взаимодействия и объёмы поставок не оговорены. Лаваль от переговоров по военной линии уклонится, ратификацию затянут почти на год.

Что это означает по существу, я изложил в трёх строках: договоры создают не систему безопасности, а её видимость, политически удобную Парижу и Лондону, поскольку позволяют сдерживать Берлин угрозой восточного союза, не принимая на себя обязательства воевать на востоке.

И никаких рекомендаций. Никаких «поэтому вам следует». Расклад — и всё.

Потому что советовать вождю, с кем ему дружить в Европе, я не собирался. Не моё это дело, и последствий таких советов я себе не представляю. А вот сказать, чего эти бумаги стоят на деле, — обязан. Пусть дальше Сталин сам решает, по мне так друзей в Европе нет вообще. От слова совсем.

Вторым пунктом пошел пенициллин. И вот тут я развернулся. Места не экономил, передавал все подробно, потому что это было единственное во всей радиограмме, что могло начать работать прямо завтра.

'…Обращаем внимание на направление, которому в ближайшие годы предстоит стать одним из важнейших в военной медицине.

В тысяча девятьсот двадцать девятом году английский бактериолог Александр Флеминг опубликовал наблюдение: плесневый гриб рода Penicillium выделяет вещество, подавляющее рост стафилококка и ряда других гноеродных микробов. Публикация на Западе не привлекла внимания, работы в этом направлении не финансируются, практического применения открытие до сих пор не получило.

Между тем военное значение вещества трудно переоценить. На одного убитого в бою приходится трое-четверо раненых. Большая часть умирающих от ран погибает не от самой раны, а от нагноения, сепсиса, газовой гангрены — то есть от того, против чего это вещество и действует. Средство, останавливающее раневую инфекцию, сохранит жизнь и вернёт в строй сотни тысяч красноармейцев….'

Практический путь работы Первое: сбор и высев большого числа образцов плесневых культур из различных источников — хлеб, фрукты, сыр, стены сырых помещений, почва. Из десятков образцов лишь единицы дают заметное подавление роста микробов, и лишь один-два — результат, пригодный для дальнейшей работы. Отбор ведётся по величине зоны подавления на питательной среде.

Второе: выделение отобранной культуры в чистом виде и пересев с сохранением активности. Штамм следует хранить и размножать особо, поскольку активность легко утрачивается.

Третье, и здесь главное препятствие: выделение действующего вещества из культуральной жидкости. Вещество нестойко. При концентрировании нагреванием активность утрачивается полностью. Фильтрат сохраняет действие не более трёх-четырёх суток даже на холоде. Следовательно, обычные методы выпаривания непригодны, и работа должна вестись при низкой температуре, идеально в вакууме — вымораживание, выпаривание в разрежении, извлечение растворителями.