Придуманная женщина - Дерзай Элла - Страница 32

Я не дождалась этого знаменательно момента: торжество меня утомило. Тамада нес чушь, гости несли чушь, жених выглядел как идиот, а невеста будто ожидала восхождения на эшафот.

Выпив несколько рюмок водки и поспорив с гостями о красоте и правильности брачных обрядов, а также восхитив их старой историей о том, что платье невесты — это саван, а не символ невинности, я поднялась и молча ушла.

Мне не хотелось наблюдать, как подруга детства хоронит себя заживо.

Недавно мама встретила Иринку с семейством на автобусной остановке, их дача в том же направлении, что и наша, и мы частенько раньше ездили вместе. Вадик, обросший несимпатичным брюхом, томно потягивал пивко, а сама Иринка с двумя огромными пакетами, наполненными продуктами, носилась вокруг остановки за невменяемым сыночком трех лет. Иринка выглядела изможденной: черные круги под глазами и вес — на вид — меньше пятидесяти при почти ста восьмидесяти роста.

Что ж, этого и следовало ожидать.

До сих пор не понимаю, как мне самой удалось выкрутиться. По всему выходило, что такая участь ждет и меня. Но побег из несчастливых жен в разведенки и даже матери-одиночки прошел для меня очень успешно.

Мы с Эльфом встали утром назначенного дня, поругались слегка, а потом облачились в специальные туалеты — я надела белый свитер, пеструю длинную юбку и белые ботинки, а Эльф с ног до головы нарядился в голубую джинсу — и поехали в ЗАГС. Почему-то свадебный дворец мы выбрали в Москве, в жутком окраинном районе, добираться до которого от любой станции метро нужно не менее двадцати минут. Конечно, наш троллейбус попал в пробку, и мы опоздали.

— Молодые люди! Вы — последние на сегодня. И вы смеете опаздывать? — застыдила нас церемонная тетушка из ЗАГСа. — Мы должны ждать вас до ночи?

Я стеснялась и недоумевала: дамочка предлагала нам торжественную регистрацию, от которой мы отказались еще в момент подачи заявления.

— Где ваши кольца?

— Мы просто расписываемся! Зачем нам кольца?

Я бы им сказала, что вообще не ношу колец, если бы это кого-нибудь интересовало, — у меня пальцы от них болят.

К моему удивлению, Эльфу предложили оставить автограф в огромном золотисто-красном талмуде, а меня проигнорировали.

Это упущение распорядителей свадебного протокола до сих пор заставляет меня усомниться в самом факте замужества. Или, возможно, в нашей стране давно установилась такая форма патриархата, при которой расписываются в брачной книге лишь мужчины, а женщины вынуждены смотреть своим богам в рот и благоговейно молчать.

Паспорта нам быстренько проштамповали, вручили розовенькую бумажечку-свидетельство и отправили восвояси.

Прекрасная получилась свадьба, я считаю. Не странно ли, что я уделила в своем романе ей чуть меньше строк, чем замужеству подруги?

Кстати, последующих бракосочетаний подруг детства я научилась ловко избегать. Сначала я приглашаю девушек на какие-нибудь неформатные литературные мероприятия: презентацию своей книги или чтение стихов. Затем, когда девушки под благовидным предлогом отказываются, победно сообщаю, что игнорирование моей гениальной презентации влечет за собой ответное игнорирование будущей свадьбы.

Еще ни одна из девчонок не обиделась!

Я спросила Мариам о ее свадьбе (кажется, за две с небольшим недели знакомства я успела проявить назойливое любопытство на все классические женские темы: от рождения до родов), но она лишь пожала плечами:

— Это у вас, русских девчонок, свадьба — самый счастливый день в жизни. А у нас это грустно и глупо. Человек двести родственников. Много тяжелых золотых украшений. Мужчины отдельно, женщины отдельно. Мне не понравилось, а вот мои сестры были в восторге.

— У нас тоже глупо! И потому я с блеском самоустранилась с собственного бракосочетания. Хотя там присутствовало всего полтора десятка гостей, в основном бабушки и дедушки жениха. Они требовали, чтобы мы постоянно целовались.

— Лучше бы ты вообще не выходила замуж за этого красавчика. И не целовалась с ним вообще. Тебе следует его бросить.

Услышав это, я не поверила своим ушам.

— Ты что говоришь? Разве у вас принято бросать мужей?

— У нас нет, а у вас да. Хотя если бы мой муж вел себя так, как твой, я бы убежала от него, забрав детей.

— Но он же их отец!

— Твой-то вряд ли отец. Почему он тебя тут навестил всего пару раз за столько времени? Почему не приезжал на машине или не присылал такси, когда вас отправляли домой? И с ребенком он вообще не разговаривает! Молчит и смотрит в угол. У вас разве так принято? А почему он притаскивался сюда с той вульгарной девицей? Кто она ему? Любовница? Странные вы, русские. Позволяете мужчинам втаптывать себя в грязь и будто бы даже довольны, когда это делают.

Я хотела возразить, порасспросить ее подробнее о нравах гордых мусульманских женщин, но она умолкла — в очередной раз. Выдав что-нибудь парадоксальное, Мариам почти всегда уходила в себя.

Сейчас, когда прошло несколько лет, я вдруг стала понимать: она говорила обо всех этих вещах неспроста.

Возможно, инопланетная женщина Мариам не была так уж невинна, как всегда думалось мне. Начав писать о ней, я уговаривала себя: этот секрет никому не открою, ибо сама до конца не понимаю, что к чему.

Но глупо делать вид, что хранишь от других секрет, который в действительности скрываешь лишь от себя.

Несколько месяцев назад мы с Лешкой гуляли по зоопарку и встретили там Риту и ее дочурку Алевтину, бывшую когда-то шестипалой. Малышку оперировали в Филатовке примерно в те же дни, когда и отрезали опухоль Лешке, а с Ритой мы неоднократно курили на Проклятой лестнице.

Узнав друг друга и нарочито радостно поздоровавшись, мы обе испытали неловкость, как обычно в таких случаях. Рита с деланым возбуждением расспрашивала о Лешке, я ее в ответ — об Алевтине, сами дети крутились неподалеку, как вдруг прозвучало:

— А как там та красивая чеченка? Айгюль? Айша? Алсу? Забыла ее имя. Ты общаешься с ней?

— Нет, конечно, она же в Грозный вернулась… наверное.

Рита заметно удивилась:

— Как — наверное? Ты даже не знаешь точно? У тебя нет ее телефона?

— Нет.

— Как странно. А мы с мужем и с Танькой — помнишь, мать Илюшки из соседней палаты? — были уверены, что у вас роман.

На несколько секунд я разучилась дышать и говорить. Потом пребольно укусила себя за палец, однако не проснулась. Передо мной по-прежнему стояла жизнерадостная кудрявая Рита, и не было похоже, что она врет.

— Но почему? Почему вы так думали?

— Ты на нее всегда смотрела как влюбленная лесба. А она на тебя — как мужчины средних лет на своих совсем молоденьких любовниц. Хотя ты ведь старше, да?

— На год. На полтора.

— Ну вот. Вы все время шептались по углам. И даже иногда обнимались! Она тебя так нежно трогала за плечо! Моя сестра лесба, мне ли не узнать? Потому и странно, что вы не общаетесь. Такие страсти… А ты ничего не знаешь о ней.

Сказать, что меня все это потрясло, значит не сказать ничего. Я была просто уничтожена. Мне-то казалось, что тайна, не произнесеннаа вслух, является действительно тайной!

А выяснилось, что страсть мою не только заметили, но и вовсю сплетничали об этом.

Неужели, если бы не моя робость и уверенность в невозможности подобного поворота, наш роман состоялся бы в реальности, а не на бумаге?

Или наоборот: начав записывать эту историю, я превратила Мариам в почти лесбиянку? У меня бывали такие случаи: изобразив в роли какой-нибудь городской сумасшедшей свою вполне безобидную знакомую, я метафизически сводила ее с ума. Прототип принимался проделывать в реальности то, что я нафантазировала и настучала по клавишам в припадке графомании.

Поначалу мне казалась безобидной эта писательски-солипсистская особенность, потом забавляла, а вскоре я стала использовать ее в своих целях, обычно вполне альтруистических. Награждала героев желанными детьми, женами, мужьями, новыми работами, квартирами, книгами, поездками на экзотические острова. Стихийный симорон, как сейчас выяснилось. К сожалению, несмотря на гордыню сатанинскую, одну штуку, подаренную мне небесами, эти колдовские пассы не всегда срабатывали. И осечки случались в самых важных случаях!