Придуманная женщина - Дерзай Элла - Страница 33

После того как мне встретился писатель, сладострастно и жестоко убивающий в романах неугодных героев, я окончательно решила завязать с мистическим превращением других в слова. Есть в этой игре что-то порочное, провоцирующее пробуждение зла.

Впрочем (кстати, это любимое слово большиства начинающих писателей), сначала мне нужно закончить роман о Мариам. А потом — никаких прототипов и пересказа историй, случившихся с моими знакомыми.

Только чистые, абсолютные, незамутненные выдумки!

(Странно, что даже я себе не верю. Что уж говорить о других?)

Конечно, я бросила мужа не из-за случайного совета Мариам. Жизнь с ним временами становилась невыносимой. Вскоре после свадьбы у него появилась милая привычка исчезать на пару-тройку дней. Тогда еще не изобрели мобильных телефонов (или изобрели, но не для бедных), а потому пропадания эти казались почти трагическими. Каждый раз я мысленно хоронила Эльфа, объявляла будущего ребенка сиротой и принималась вышивать черным бисером черный платок. Иногда рыдала: мне было обидно стать вдовой, хотя еще недавно я имела шанс избежать этой печальной участи.

Спустя какое-то время муж возвращался, смотрел на меня ласковыми глазами, улыбался, рассказывал очередную фантастическую историю, и я прощала. У меня богатый опыт по части прощения, закрепленный, кажется, на генетическом уровне. Мама бесконечно прощала папу, а я — своего юного золотоволосого супруга.

Постепенно Эльф почти научился систематически работать: на каждом новом месте он задерживался ровно на пять месяцев. Поначалу ему везде нравилось, но вскоре появлялось легкое разочарование, затем недовольство маленькой зарплатой, мечты о миллионах на новом месте, и на исходе пятого месяца работы мой суженый расправлял крылья и летел в новое гнездо. Профессию грузчика он менял на тяжкий удел кровельщика, бодрую продажу бетона заканчивал, переквалифицировавшись в программисты в небольшой фирмочке, торгующей овощными консервами, а попутно получил права и принялся бомбить.

Повсюду его притесняли, не давали раскрыться его широкой и одновременно тонкой натуре, и лишь я одна поддерживала Эльфа во всем.

Впрочем, позднее выяснилось, что, кроме меня, у него было еще полдесятка постоянных и очень верных любовниц. Когда у мальчика начинались неприятности на работе, кто-нибудь из добрых и щедрых дамочек брал его (а заодно и меня с пузом, а потом и с грудником Лешкой) на содержание.

То, что я ни разу не предлагала денег Эльфу, впоследствии было вменено мне в вину. Мол, я должна была догадываться, как ему тяжело, и всячески поддерживать любимого мужа.

Поддерживать его было трудновато, хотя я и старалась вовсю, следуя своей концепции «покорной и всепрощающей жены, хранительницы семейного очага». Эльф продолжал барабанить в своей бесперспективной группе, проводя на репетициях и в студии все выходные, и гордо таскал меня по концертам, демонстрируя своим друзьям-музыкантам мой растущий живот.

Я была на зажигательнейшем концерте за неделю до родов, и младенец внутри радосто пританцовывал в такт партии отца.

Когда Лешке исполнилось год, он сам начал стучать по ударной уставновке отца, гостившего пару месяцев у одной из любовниц.

Я писала об этом поэмы в прозе.

…Он барабанил уже второй час почти без перерыва, когда пришли разгневанные соседи снизу. Двое, пожилые муж и жена с расшатанными нервами, ничего не понимающие в музыке. Хозяева их встретили приветливо и попытались извиниться.

Под профессиональные барабаны, прикрученные к стойке, несколько дней назад подложили толстое шерстяное одеяло, чтобы смягчить шум, но это не особенно помогло. Игра музыканта была слишком экспрессивной и энергичной. Он колотил палочками с таким воодушевлением, что во всей квартире тряслись стены.

В кухонных шкафчиках, тихонько позвякивая, подпрыгивала посуда. Что творилось за стенкой и наверху, семейство ударника могло только догадываться.

Иногда он прекращал игру и размышлял над новой партией. Но затишье редко продолжалось дольше двух-трех минут. Потом все начиналось снова. Временами барабанщик невнятно частил, теряя ритм, мгновением позже ловил его, и слышался звук канонады: «Та-та-та-та-та-та!», четкий и геометрически правильный.

Но в целом музыка была неровной, будто бы языческой, вызывающей мистический, почти первобытный ужас перед непознаваемыми силами природы. Ураган. Цунами. Извержение вулкана. Прекрасная стихия, создаваемая человеком в обычной городской квартире.

Домашние — все пятеро: родители, бабушка с дедушкой и дядя ударника — передвигались по квартире короткими перебежками, чтобы не попасться под руку барабанщику. У него была привычка показывать свои композиторские находки тому, кто оказывался ближе всех к эпицентру событий. Несчастного за руку подтаскивали к барабанной установке, непреклонно, не слушая отказов, сажали рядом на диван, и начиналась демонстрация. Мало кто выдерживал хотя бы пять минут в роли зрителя. Стиль игры был слишком резок и устрашающ. У жертвы закладывало уши, и она пыталась поскорее исчезнуть. Обычно это удавалось быстро, музыкант уже не видел ничего вокруг, погружаясь в безумие творимой им бури.

Он не запоминал свои композиции. Изо дня в день барабанщик сочинял одни и те же ритмы, не замечая этого. Но он был счастлив, играя на своем инструменте. Каждый раз создавать, выстукивать мир заново, не может быть лучшей судьбы! Единственное, что омрачало жизнь музыканта, — часто ломались палочки. Он разбивал их в щепки, но в комоде всегда лежала запасная пара.

— Вопиющий беспредел! Безобразие! — перебивая друг друга, твердили соседи. — Мы не можем уложить ребенка от этого грохота. Бедная наша внученька! Уймите своего музыканта.

— Мы тоже не можем уложить ребенка. Как это ни смешно — по той же причине. Но мешать из-за этого росту талантливого ударника я не стану, — ответила мать барабанщика. — Да, я сделаю, что смогу. Однако… когда у него вдохновение — я бессильна. Простите.

— Какое счастье, что он перестал играть по ночам, — смеялись соседи через полчаса, когда их угостили чаем с пирогами и ватрушками. — Но все же постарайтесь его утихомирить на несколько часов! Викуля очень возбуждается от этой игры.

Мать барабанщика встала и пошла в комнату к своему непутевому сыну.

— Миленький, ты не хочешь обедать? — спросила она. — У тебя уже ушки и ручки устали. Давай, сделай передышку!

Музыкант оторвался на минуту от своего занятия и посмотрел на мать, усевшуюся на диван.

— Э-э-э, м-м-м, сисю! — заныл он невнятно и, забравшись к маме на колени, поднял широкую футболку. — Моя!

Мать вздохнула, потом улыбнулась, устраивая своего годовалого мальчугана поудобнее.

— А вдруг действительно гений?

В эту историю почти никто не верил, когда я ее рассказывала. Но это действительно правда! Грудной ударник своими страстными упражнениями сводил с ума полтора десятка соседей. С одной лишь оговоркой: в рассказе никак не отражено наличие у маленького музыканта папашки-барабанщика. Когда Эльф вернулся в семью после длительного отсутствия и обнаружил появление спарринг-партнера, счастливее его не было человека на свете.

— Я люблю тебя! — кричал он мне. — Ты женщина всей моей жизни! Ты родила мне не просто сына, но сына-барабанщика! Мы образуем династию!

Я улыбалась, довольная. В то время наши с Эльфом отношения были таковы, что заслужить от него похвалу представлялось почти невозможным.

А еще я не могла заподозрить страшное: через год-другой Эльф вдруг разочаруется в музыке, бросит все свои группы, а купленную за огромные деньги ударную установку оставит на даче случайных знакомых.

— А почему бы тебе не пойти работать дворником? Желательно, отказавшись от зарплаты? — несколько раз спрашивала я у Эльфа в первые три года совместной жизни.

Он обижался: профессия дворника не казалась такой респектабельной, как, например, грузчика или кладовщика, не говоря уж о менеджере по продажам. Однако мои слова были не оскорбительны, а предельно практичны: дворникам нашего города, работающим без зарплаты, полагались квартиры через пять-семь лет блестящей карьеры.