Капралъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 6

— Ведомости читать я тебя выучу, — сказал фельдфебель. — Только бумага эта что ружьё, в людей попусту не тычь, не то худо будет и тебе, и другим. Думаешь, не знаю я, чем ты тогда у подпоручика занимался? Знаю, как не знать. Понимаю даже, почему и зачем, только шею зазря не подставляй, других за собой же потянешь.

Я потупился, глядя в ротные ведомости. Ладанка с моими шпаргалками враз потяжелела.

— И ещё одно, — сказал он. — В полки нынче бумаги идут. Сверху, про фельдмаршала и всё, что при нём было. Ты парень заметный, Гусев. Так что пока лучше бы не высовывайся.

— Понял. Спасибо, Гаврила Игнатьич, — сказал я.

— Шибко умных армия не любит, Вася, с шибко умных дорого она спрашивает, — добавил он. — Вот и много думать не надо, надо соображать, понял?

Не понял, но на всякий случай кивнул.

Иваныч тем временем шёл на поправку. Вернее, это он так говорил.

В полковом лазарете, который расположился на окраине города в пустом амбаре, я бывал через день. Карл Францевич однажды отвёл меня в сторонку.

— Скажу вам, ему пока не говорил. Жила была порвана, срослась плохо, к строевой службе капрал не годен, — тихо сказал он, поглядывая на перегородку. — По весне будем списывай, с прочими увечными.

За перегородкой было тихо. Слишком тихо. Иваныч всё слышал, каждое слово.

В тот же вечер я истопил хозяйскую баню и приволок туда старика.

— Ишь ты, удумал… — ворчал он, пока я помогал ему стянуть рубаху. — Сам сниму, отстань ты…

— Ага, — согласился я. — Иди, ложись.

Спина у него была исполосована шрамами не в пример сильнее моей, белые тонкие линии почти сливались в сплошную массу рубцов. Поротый, и не раз, и прошёл он не через одну сотню шпицрутенов. Бурная, видать, молодость была у старика.

Я хорошенько его пропарил, потом достал мазь из гусиного жира с перцем, купленную у хозяйки, начал втирать. Иваныч только кряхтел и сопел, уткнувшись лбом в руки. Уже потом, когда мы сели в предбаннике с корчагой кваса, он вздохнул и уставился в стену потерянным взглядом.

— Спишут меня, Вася. А куда я пойду-то? Я ж в полку, сколько себя помню, — глухо сказал он. — У меня и родни-то никакой нет. Сын был, тебе, наверное, погодок. Так и того в шведскую войну осколком убило…

Я не ответил, только вздохнул тяжело. Нечего было отвечать.

А через несколько дней он подозвал меня в лазарете.

— Завтра в строй выхожу, — сказал он спокойно, как о погоде.

— Иваныч, тебе нельзя. Доктор сказал…

— Как сказал, так и забудет, — перебил он меня. — Он хоть и немец, а понимание имеет, бумагу придержит покамест. А ты, Вася, сам гляди, хочешь — капитану доложи, что капрал Монастырский к службе не годен. Твоё право. Даже, наверное, долг твой.

И посмотрел на меня. Спокойно.

— Ничего я не видел, — сказал я. — И не слышал.

— Вот и славно, — сказал Иваныч.

На следующий день он вышел на утренний развод, в полной амуниции, с фузеёй, прямой, как сержантский протазан. Все думали, что это выправка, один только я знал, что прямой он был, потому что согнуться уже не мог.

Климов оглядел его долгим взглядом, нахмурился.

— В строю, значит? — спросил он.

— В строю, Гаврила Игнатьич, — кивнул старик.

— Ну и хорошо, — сказал фельдфебель, а вся рота сделала вид, что поверила.

Капральство снова стало двухголовым, как орёл на гербе. Иваныч стоял на капральском месте в строю, на фланге, я стоял на своём прежнем, солдатском. Только наряды расписывал я, счёт вёл тоже я, с Климовым говорил я. Вечером Иваныч подзывал меня, выслушивал, кивал, наставлял. Присматривал по мере сил, короче говоря. Фузею на плечо ему помогал закинуть Трифон, и всё капральство делало вид, что не видит.

А в конце октября пришла весть, что фельдмаршала Апраксина взяли под арест.

Полк снова ликовал, в корчмах пили за скорый суд, справедливый и неизбежный, и Федот, раскрасневшийся от выпитого, стучал кулаком по столу.

— Теперь-то за каждого ответит! За всех, кого в грязь положили, кто не дошёл! — грохотал он. — Немца побили, а он нас драпать погнал!

— Ответит, непременно ответит! — вторили ему остальные.

Один я не радовался, хоть и пил вместе со всеми. Потому что арест — это следствие, и дознание будет проводиться не только среди адъютантов и генералов, а по всей армии. Климов предупреждал не на пустом месте.

Ждать пришлось недолго, скоро в полк пришли бумаги, и полковая канцелярия шуршала денно и нощно, подчищая хвосты и тёмные делишки перед грядущей проверкой. Офицеров начали вызывать по одному, сначала штаб-офицеров, затем ротных. Поползли слухи один другого чуднее, ищут, мол, тех, кто про отступление знал наперёд, тех, кто болтал, про фельдмаршала, про измену, про здравие государыни.

А я лежал долгими бессонными ночами и вспоминал, что и где успел наболтать. Выходило изрядно.

Тут-то ко мне и пожаловал профос.

Полкового профоса звали Затевахин, и был он разжалован из офицеров, неизвестно, за какие грехи, но грехи, должно быть, серьёзные. Должность профоса, мягко говоря, непочётная, позорная, следить за чистотой, стеречь арестантов и сечь наказанных. Солдаты звали его прохвостом, и я не сразу разобрал, что это не брань, а так они называют должность.

Он явился к нашей квартире средь бела дня, якобы осмотреть отхожие места. Выбритый до синевы, в старом, но чистом мундире. Глаза цепкие, но блеклые, как у рыбы. Профос осмотрел двор, похвалил порядок и как бы между делом присел со мной рядом на завалинке.

— А я с вами давно познакомиться хотел, господин капрал, — сказал он. — Много про вас любопытного сказывают.

Выговор у него был не мужицкий, чистый, не соответствующий должности.

— Всякое брешут, слыхал, — сказал я, прикидываясь валенком.

— Когда брешут, а когда и нет, — улыбнулся он. — Порой всё же сходится. Под Егерсдорфом, сказывают, вы наперёд знали, где пруссак ударит. И про здравие Её Величества судили с большой верностью. Поправилась, как вы и говорили, дай Бог здоровья.

— Это кто ж сказывает? — нахмурился я.

— Люди сказывают, — холодно улыбнулся профос. — Я человек маленький, незаметный, а вижу многое. И слышу тоже.

— Удобно, — только и сказал я.

— К нам в полк аж из штаба армии проверяющие приехали, — сказал Затевахин. — Головы полетят, чины, это как пить дать. Ваканции, значит, освободятся. Понимаете?

— Понимаю, — хмыкнул я.

— Для кого беда, а для кого — возможность. Я вам честно скажу. Мне, вот, к примеру, горжет офицерский вернуть надобно, поручичий, — сказал он. — Одну верную бумагу подать, и вот он, опять на мне. А вы, капрал, с людьми общаетесь, всякое знаете. Болтунов пару назвать, их-то простят, болтун, эка невидаль. А потом и я за вас словечко замолвлю. Что думаете?

Я смотрел в его блёклые глаза и думал, что лестница у нас с ним одна и та же. Только я карабкался с самого низу, из мужиков, а он упал сверху, из поручиков, и где-то тут мы поравнялись. И он готов лезть обратно хоть по головам. И моя голова приглянулась ему первой.

— Я, господин профос, в капралах недавно, — пожал я плечами. — Да и в армии-то без году неделя. Болтунов вы, пожалуй, получше моего знаете. Сами говорите, человек маленький, незаметный.

Он поднялся, отряхнулся. Даже нашёл в себе силы улыбнуться, но холодно, фальшиво.

— Понятно. Ну, кто знал — с тех спросят. А кто знал и не доложил — вдвойне. Вы уж поберегитесь, господин капрал, — сказал он. — Надумаете чего, так где найти меня, знаете.

И пошёл прочь, насвистывая какую-то песенку, а я глядел ему в спину, пока он не скрылся за углом.

Я в тот вечер держался так, будто ничего и не случилось. Проверил караулы, отчитал Сеньку за прожжённый кафтан.

А утром, едва рассвело, во двор влетел денщик капитана Далевского.

— Капрал Гусев! К командиру батальона, немедля! — приказал он.

Спасибо, что не «с вещами на выход».

Глава 4

В этот раз к кабинету премьер-майора Рамзая я подходил один, без поддержки в лице старших товарищей, и оттого в животе поселилось неприятное сосущее чувство. Плохое предчувствие. Ещё и пока шёл, встретил бабу-латышку, идущую к колодцу с пустыми вёдрами, а на самом подходе к квартире премьер-майора из переулка наперерез выскочила чёрная грязная кошка. В приметы я не особо верил, но когда всё складывается к одному, невольно задумаешься.