Капралъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 7

Денщик Далевского шагал чуть впереди, так что я решил, что все эти плохие приметы предназначались ему. Такой же жулик, как и наш Никифор, а то и хуже. Другие в денщики и не попадают.

Штаб полка расположился в городской ратуше, потеснив местных чиновников. Денщик проводил меня до нужного кабинета, отошёл в сторонку. Обычно я дальше ротной канцелярии не ходил, это уже немного другой уровень. Ранним утром тут никого не было, и оттого вызов казался ещё более странным.

Я постучал, дождался разрешения войти, зашёл внутрь. Премьер-майор Рамзай сидел за столом, массируя виски, вид у него был усталый и измученный, отчего внутри у меня поднялась злая радость, которая тут же затихла, потому что я помнил — если Рамзай в дурном настроении, то жди беды. Капитан Далевский сидел тут же, на краешке стула, и при моём появлении встал.

— Разрешите идти, ваше высокоблагородие? — спросил он.

— Ступайте, Владислав, — сказал майор.

Далевский покосился на меня, я проводил его удивлённым взглядом. Мы с Рамзаем остались наедине, и премьер-майор какое-то время сидел, уставившись в столешницу, словно меня тут и не было. Я молча переминался с ноги на ногу, потом вспомнил, что не доложил о прибытии, но прошло уже несколько минут и это было бы не совсем уместно.

— Знаешь, зачем позвал? — не поднимая глаз, спросил Рамзай.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — ответил я.

— И не догадываешься? — хмыкнул он.

— Никак нет, — соврал я.

Вариантов было несколько, и каждый из них не сулил ничего хорошего.

— И о проверке не слышал? — спросил он.

— Немного, ваше высокоблагородие, — сказал я. — Некогда слухи собирать, капральство в узде держать надобно.

Зато премьер-майор, судя по его виду, с этой проверкой не знал ни покоя, ни отдыха. Расследование шло, и как известно, что наверху — то и внизу, и дознание шло как в свите фельдмаршала, так и в полках. А так как рыльце тут в пушку практически у всех, проверка могла накопать совсем не то, за чем приехала. Оттого все и носились, как ужаленные.

— Капральством вашим другой человек командует, — посмотрел на меня майор. — Тебя сверх штата назначили.

— Помогаю, ваше высокоблагородие! — ответил я чистейшую правду.

— Ну-ну… — буркнул он. — Рассказывай. Откуда про здравие государыни знал. И что поправится она. Свидетелей тому много было, увиливать не надо. Будешь увиливать — по-другому разговор пойдёт.

Увиливать я и не собирался, но и правду говорить тоже нельзя.

— Не знал, ваше высокоблагородие, верил! — выпалил я. — Верил, что поправится.

— Значит, решил увиливать… — тихо пробормотал майор. — Никто не верил, значит, а ты верил?

— Так точно, ваше высокоблагородие! — ответил я. — Есть у меня иногда предчувствие!

— А что наш разговор тебе сулит, не чувствуешь? — скривился майор.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — снова соврал я.

— Перестань, Василий Петрович, дурака валять, — вмиг посерьёзнел майор. — В Тайной канцелярии будешь дураком прикидываться. Да и то — не поможет.

Я посмотрел на него, переминаясь с ноги на ногу. Вытянутое лошадиное лицо Матвея Лукича не выражало ничего, кроме вселенской скуки.

— Читай, Гусев, ты же грамотный, — он вдруг выудил из ящика лист бумаги.

Я, ничего не подозревая, взял листок в руки и почувствовал, как холодеют пальцы. Донос.

Доношение

Его Высокоблагородию господину премьер-майору, а буде надобно — и вышнему начальству,

От рядовых солдат Троицкого пехотного полку.

Доносим нижайше, что капрал нашей роты Василий Гусев человек нраву буйного, самовольный и начальству неподобный, а о государыне нашей Елизавете Петровне говорил слова непристойные и хульные, кои даже на бумаге повторить страшно.

А именно сказывал он при солдатах, будто государыня наша не сама государыня, а будто бы он, капрал Гусев, есть сын покойного государя Петра, от тайного брака рождённый, и что-де от царства его отстранили, а престол есть его по праву. Будто ему самому надлежит царствовать, а не ходить в солдатах, и что-де покажет он ещё всем начальникам, кто он таков.

И хотя мы поперва думали, что говорит он сие по пьяному делу или от ума невеликого, однако же он и трезвый сие повторял, а когда велели замолчать, сказал, что никого не боится.

Также доносим, что будучи капралом, самовольно чинит он над солдатами расправы, сверх всякой меры строгость употребляет и людей бьёт без законного приказу. За провинность малую ударить может кулаком, сапогом, а то и ружейным прикладом, говоря, будто лишь так из солдата человека сделать можно.

Меня же, солдата, ветерана многих кампаний, капрал Гусев ударил по лицу за то, что на карауле я от усталости прислонился к стене, и хоть я признаю, что стоять надлежало прямо, за то бить меня не следовало, потому как караула я не оставил и неприятеля к посту не подпускал.

Другого же солдата он бил так, что тот три дня не мог стоять на ногах, за то, что тот при чистке ружья запоздал, а ещё одному угрожал выбить зубы, коли тот ещё спорить станет, потому как Гусев-де над ними капралом поставлен.

Ведёт себя сей капрал самовольно, начальству почитания не выказывает, а с солдатами ведёт себя так, будто он генерал и государь. Приказывает без нужды, карает без меры, а ежели кто ему перечит, то становится ему врагом.

Посему прошу Ваше Высокоблагородие доношение рассмотреть и о том дознание учинить, чтобы Гусев за хульные слова свои и самовольство наказан был по всей строгости закона.

Буквы прыгали по бумаге, писано было с ошибками. Анонимка классическая, полная вранья, но правдоподобного, чтобы человек со стороны мог легко поверить.

— Прочитал, ваше высокоблагородие, — севшим голосом произнёс я.

Ну, конечно. Недругов у меня теперь хватает, и этого следовало ожидать.

— Раз прочитал, то давай сюда, — сказал Рамзай.

Пришлось вернуть, хотя очень хотелось порвать эту бумажку на мелкие клочки.

— Что скажешь? — спросил премьер-майор.

А что тут скажешь. Кто-то очень не хочет видеть меня капралом. Настолько, что готов был на любую подлость. Ощущение не из приятных, во рту горчила подкатившая желчь, внутри всё ходило ходуном.

— Навет, — прямо сказал я.

— Ну, это мы ещё разберёмся… — холодно улыбнулся Рамзай. — Понимаешь же, что по такому доносу грозить может?

— Понимаю, ваше высокоблагородие, — сказал я.

— Это хорошо, что понимаешь, — сказал майор. — И я понимаю.

Моя жизнь снова у него в руках, на одной бумажке с кривыми печатными буквами. И что самое скверное, если эта бумага покинет кабинет премьер-майора не через него, а как-то иначе, его карьера тоже будет закончена, потому что знал, но не сообщил.

— У меня таких доношений на каждого целая пачка, Василий Петрович, — сказал Рамзай. — Далевский за тебя хлопотал, тоже сказал, навет. А он во вранье уличён ни разу не был, на том тебе повезло, Далевскому я верю.

— Спасибо господину капитану, — сказал я.

Вступился за меня, значит. Немного неожиданно, но очень приятно. Я этого не забуду.

— Потом ему спасибо скажешь, — сказал Рамзай, побарабанив пальцами по столу. — Ты пойми, капрал, Далевскому я верю, а бумаге — нет, но это я. А если бумага дальше уйдёт, разговор будет другой. Кто-то сел и написал, не один вечер, судя по почерку, потратил. А зачем написал — тебе лучше знать.

Он поднялся, прошёлся вдоль стены, заложив руки за спину. Сейчас он напоминал мне коршуна, кружащего над будущей добычей. В любой момент может спикировать, и от этого становилось тошно.

— Тебе, считай, повезло, что бумагу дурак накарябал, — сказал майор, поглядывая в окно. — Умный бы одной хулой и побоями ограничился. А этот про царство написал, про сына государева, широко замахнулся. Оттого и враньё сразу видно.

Я промолчал.

— Хула на государыню это батоги, это в полку можно решить, сор из избы не выносить, — продолжил Рамзай. — А вот самозванство… За такое голову рубят, а до того в подвалах душу вымотают, из Питербурха расследовать приедут. И расследовать будут со всем тщанием.