Капралъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 5

— Дядька Тимофей велел тебя слушаться, — сказал он. — Командуйте, господин капрал.

Глава 3

На подходе к Мемелю нам стало известно, что фельдмаршала Апраксина отстраняют от командования. Благая весть пронеслась по всей армии со скоростью пикирующего ястреба, многие даже не скрывали своего ликования, вслух произнося то, о чём раньше могли только шептаться по ночам. Так, мол, ему и надо. И солдаты, и обер-офицеры в этом мнении оказались на удивление солидарны.

Новым командующим стал генерал-аншеф Виллим Виллимович Фермор, с которым нам довелось взять Мемель, и к его фигуре на столь высоком посту никаких вопросов не было, несмотря на иноземные имя и фамилию. Поговаривали только, что генерал-аншеф самую малость нерешителен и чересчур осторожен, но лучше уж так, чем оказаться под командованием очередного мясника, не считающегося с потерями. Помирать-то как раз нам, нижним чинам.

В капральстве даже шутили, мол, капрал поменялся — главнокомандующего сняли, давайте, мол, фельдфебеля поменять попробуем. На грани фола шутили, но пока царских имён не звучало, я не вмешивался, а вот если кто принимался болтать про государыню и её семейство, пресекал немедленно.

— А я вот слышал, что государыня нарочно больной сказалась, — тихо сказал Сенька у костра. — Шпиенов половить, значится.

Он думал, я не слышу. Я и впрямь находился чуть в стороне, пересчитывая одеяла в обозе. Я всё равно в очередной раз сбился, так что тенью прошмыгнул к костру, Сеньке за спину, делая страшные глаза для всех остальных. Молчать, мол.

— А когда больной-то сделалась, наследник, получается… — продолжил Сенька, и я схватил его за ухо тремя пальцами.

Сенька завопил, попытался извернуться, схватить меня за руку, но я держал крепко.

— Ну-ка, повтори, чего ты там слышал? От кого? Где? — выкручивая болтуну ухо, сказал я, добавив в голос теплоты и ласки.

— Василь Петрович, да я это самое! Ай! Отпусти! — верещал Сенька, пока остальные в голос над ним смеялись.

— Я вам что говорил? Говорил, про государыню не болтать? — страшно зашипел я.

— Говори-ил! Так я ж чё, я ж про наследника! — взвыл Сенька.

Язык у Сеньки, что помело, слова вылетают раньше, чем до мозга что-то доходит.

— В наряд идёшь, истопником в ночь, понял? — сказал я.

— Чуть что, сразу Сенька! — обиделся он.

— Понял, нет? — я выкрутил ухо ещё немного.

— Понял! Есть наряд! — ответил он, и я разжал пальцы, а Сенька отполз от меня на карачках. — За семью заступаешься, да?

Повисла гробовая тишина. Сенька понял вдруг, что ляпнул что-то не то, зажал рот ладонью. Я смотрел на него, гневно раздувая ноздри, кулаки сами собой сжались.

— Василь Петрович! Не подумавши ляпнул! — взмолился он. — Прости дурака!

Я несколько раз вдохнул и выдохнул. Дурака, не то слово. Такой дурак может и до подвалов Тайной канцелярии довести.

— Три наряда, — сказал я.

— Есть три наряда! — выдохнул он, понимая, что легко отделался.

— А вы… — я окинул артель внимательным долгим взглядом. — Друг за дружкой следите, ясно? Болтовню пресекайте. Болтун — находка для шпиона.

Никто ничего не сказал, виновато опустили глаза. Я постоял ещё немного и вернулся к одеялам.

Нашему полку выпала честь зимовать в Курляндии, хотя я надеялся на то, что мы останемся в Мемеле. Вся армия теперь рассыпалась на отдельные подразделения, которые теперь растекались по окрестным землям, занимая крестьянские избы и бюргерские дома. Кому-то везло больше, кому-то меньше. Самые везучие расположились в Мемеле, Митаве и Либаве, самые невезучие вынуждены были тесниться в латышских деревнях, где никто и слова по-русски не понимал. Нам же достался небольшой городок со старой орденской крепостью Фридрихштадт.

Назван он был так не в честь нашего противника, прусского короля, а в честь какого-то местного герцога, но солдаты всё равно зубоскалили, что жить будем дома у нашего неприятеля.

Я же снова взялся за учёбу, только теперь постигал не мастерство фехтования, а искусство управления персоналом. Всё больше времени проводил с фельдфебелем Климовым, с сержантом Беловым. Познакомился с командирами других капральств, я и раньше их знал, конечно, но теперь вынужден был общаться чуть ближе, как равный с равными. Первым командовал Белов, несмотря на сержантский чин, второе было наше. Третье капральство принадлежало угрюмому седому капралу Темникову, четвёртым командовал сравнительно молодой и улыбчивый капрал Жуков.

Иваныча я тоже не забывал. Навещал, приносил гостинцы, когда не было времени у меня — отправлял к нему кого-нибудь из артели. Старик поначалу ворчал и бесился от моей заботы, а потом смирился, особенно когда я напомнил ему, как он выхаживал меня после порки.

На постой нашу артель определили к вдове кожевника, в дом с земляным полом и огромной печкой, на которой сушились травы. Хозяйка по-русски знала четыре слова — «нельзя», «можно», «спасибо» и почему-то «голубчик», и этого ей вполне хватало, чтобы держать в строгости восьмерых солдат. Егорку, рябого и тихого после болезни, она жалела и подкармливала, Сеньку и Никифора лупила полотенцем, Григория побаивалась и вежливо ему кланялась. Порядок в доме, впрочем, установился отменный.

Зимние квартиры быстро показали, что для солдата безделье опаснее войны, как говорится, безделье — это игрушка дьявола. На марше солдат всё время занят, шагает, тащит, ворочает, мёрзнет, думает, чем бы набить брюхо, а на зимних квартирах у него заводится свободное время, которое большинству солдат девать некуда, и энергия превращается в дурость.

Ещё и наличие в Фридрихштадте корчмы с хлебным вином усугубляло дело, будь это глухая деревня, в этом плане всё было бы проще. Но хлебное вино здесь было, дрянное, зато дешёвое, и уже на вторую неделю зимовки я недосчитался двух казённых одеял.

Считать я выучился быстро и точно, безо всякого калькулятора, память натренировалась вместе с навыком. Уже к вечеру я выяснил, что одеяла утащили в корчму два солдата из соседней артели, тихие вологодские мужики, от которых я ничего подобного даже и не ждал. По артикулу им обоим полагались шпицрутены, и мне достаточно было сказать только слово Климову, чтобы обоих прогнали через строй.

Я не сказал. К телесным наказаниям у меня отношение особое, так что сводил обоих к шинкарю, постоял рядом, пока они, потея и переминаясь с ноги на ногу, выкупали одеяла обратно за полторы цены, и выписал каждому по три наряда на выгребные ямы. А потом собрал капральство и объявил, что казённые вещи я теперь буду тоже считать, до последней пуговицы.

Капральство взвыло, но вещи пропадать перестали, во всяком случае, у нас.

С корчмой же было чуть сложнее, запретить её я не мог, да и не хотел, в солдатской жизни радостей маловато. Но после первой драки с местными я запретил ходить туда поодиночке и оставаться после наступления сумерек.

Гаврила Игнатьевич моё усердие заметил быстро и взялся за моё обучение сам, точно как в прошлом году, когда учил меня махать тесаком.

— Иваныч тебя головы считать выучил? — спросил он, когда я заявился в ротную канцелярию с ведомостью. — Добро, добро… Только рота, капрал, это не только солдаты, вот где рота вся. На бумаге.

Он разложил передо мной табели, и я погрузился в них с той же дотошностью, с какой выискивал несоответствия в бумагах Клеркера.

По списку в роте значилось сто сорок душ, на довольствии — сто пятьдесят две, в строю ежедневно я видел в лучшем случае сотню. И все числа сходились, потому что каждый день кто-то прибывал и убывал, в лазарет, в командировки, в караул, ещё куда-нибудь.

— Главное, Вася, чтобы бумажки с бумажками у тебя сходились, — наставительно говорил фельдфебель.

— А с правдой? — спросил я.

— Не обязательно, — хохотнул Климов. — Правда дорого казне встаёт.

Он ткнул пальцем в табель, в которой были учтены наши мундиры. По табели мундир солдату полагался один на три года, и всё это время числился новым, даже если от мундира остался один воротник. Вот и вся загадка, над которой я бился ещё прошлой зимой.