Капралъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 4

Я застонал и схватился за голову. Я в тот вечер при всём капральстве прямо сказал Никифору — хворый, значит, врёшь. И самый послушный солдат из всего капральства, который вообще никому и никогда не перечил, выслушал и исполнил в точности.

Скрыть всё, само собой, не вышло. К вечеру знало капральство, к ночи — вся рота. Мы все тут как в большой деревне, а в деревне такое не скроешь.

Пятеро старослужащих пришли всей артелью, Федот впереди, за ним остальные, подошли ко мне, молча разглядывая, будто хотели насверлить во мне дырок взглядом.

— Отправляй в обоз его, Гусев, — сказал наконец Федот. — К хворым, пока все не заразились. Сейчас же.

— Нет, — отрезал я.

— Всех нас положить хочешь? — спросил Федот.

Он, по сути, был прав. Оспу, и на что она способна в армии, он видел, за пятнадцать лет службы не мог не видеть.

— Он уже четыре дня больной. Если кто заразился, то заразился ещё вчера, а отправишь его сейчас — толку не будет, только молодого убьёшь, за ним в обозе ходить некому, — сказал я. — Свалят под рогожу к остальным больным, и покуда не помрёт.

— А если ещё кого заразит? — спросил Федот. — Тебе вот откуда знать? Добротой своей десятерых положишь заместо одного.

— Не положу, — сказал я.

Наши взгляды встретились, уступать Федот не желал. Не только потому что боялся оспы. Не желал уступать из принципа.

— А ты кто такой, чтобы решать? — выступил Ерёма из-за спины Федота. — У нас Тимофей Иваныч командует, а ты так — пятое колесо, при Иваныче состоишь.

Ну вот, собственно. Хвост при собаке.

За спиной моей вдруг объявился Иваныч. Постоял немного, пожевал губами, оглядел всех собравшихся.

— Вася сказал — не отправлять, — сказал он негромко. — Стало быть, не отправлять.

И всё. Ветераны постояли ещё секунду-другую и начали расходиться, Федот только зыркнул напоследок.

Никаких доводов, ни слова по существу проблемы. «Вася сказал», и всё, других аргументов не требуется.

Егорку положили в фуру с ротным имуществом, освободили немного места среди тюков, застелили рогожей. Ходить за ним взялся Иваныч лично, оспой он переболел давным-давно, чуть ли не в детстве, и второй раз уже не возьмёт.

А я вот подойти не мог, и это было самым паскудным. Потому что чистый, непорченый. Бесполезный.

На следующий день ко мне подошёл Кирилл.

— Василь Петрович… Ты б почитал ему, а? Ты ж грамотный, да и книжка Никодимова у тебя, некому больше… — попросил он, чуть замявшись.

Псалтырь так и лежал у меня за пазухой, вместе с неотправленным письмом. На таком марше не до писем.

Взялся читать, куда деваться. Достал разбухшую от влаги книжицу, стоял в грязи, в трёх шагах от фуры, под мелким дождиком, и читал вслух, не веря ни единому слову.

Но других лекарств у меня не было.

Егорка ворочался под рогожей и бредил в жару. Звал маму, звал Дуняшу, бормотал что-то, и у меня не было ни одного средства, чтобы облегчить его страдания.

— Василь Петрович… — позвал он в момент, когда стало чуть легче.

— Тут я, Егорка.

— Коли помру… Матери отпиши? А то она и не знает, где я… — попросил он.

— Сам отпишешь, поправишься и отпишешь, грамоте научим тебя, — сказал я.

Егорка не то вздохнул, не то всхлипнул и затих.

На пятый день лихорадка спала, и по всему телу у него пошли пузыри. Капральство выдохнуло и перекрестилось, жар ушёл, значит, на поправку идёт.

Радость закончилась, когда на очередном раскисшем взгорке фура села намертво. По самые ступицы.

Лошади хрипели и рвали постромки, колёса уходили в грязную жижу всё глубже и глубже. Солдаты обтекали нас и шли дальше, сзади орали другие возницы.

Подошёл ротный обозный, поглядел, сплюнул в грязь.

— Бросайте к чёрту, — сказал он. — Постромки режьте, лошадей забирайте. Чай, не первую бросаем.

— У нас человек в ней.

— Ништо, достанете его, — сказал он и ушёл.

Достанем. Как же, достать Егорку из фуры, значит, положить его и бросить, потому что тащить на себе оспенного никто не станет.

— Толкать надо, братцы, — мрачно произнёс я. — Ну-ка, навались!

Никто не шелохнулся.

Я встал в колею, в грязь, прислонился к телеге, а капральство смотрело. Кто отводил глаза, кто нет. Хоть ори, хоть не ори, толку не будет.

А потом рядом со мной встал Иваныч, молча, даже не поглядев в мою сторону. Дошёл до заднего колеса, где грязи были по колено, и где никто не хотел стоять, потому что до Егорки там было ближе всего, и упёрся плечом в обод.

И тогда пошли все. Трифон встал рядом, за ним Григорий, Андрейка, Сенька, потом и Федот со своими, матерясь в три этажа. Два десятка человек облепили фуру, возница хлестнул лошадей, и мы навалились. Фура выскочила с чавкающим звуком, будто земля её пожевала и выплюнула, и покатилась дальше.

— Пошла, — выдохнул Иваныч.

И встал. Просто встал посреди дороги и не шевелился, а лицо у него сделалось серое, точно эта самая грязь.

— Ты чего, Иваныч? — обеспокоенно спросил я.

— Погодь, Вася, — тихо ответил он. — Обожди. Сейчас я, сейчас…

Он постоял так, не разгибаясь, где-то ещё минуту, а потом очень медленно сделал шаг. Потом второй.

— Идём, братцы, — сказал он. — Чего встали-то…

И пошёл, потихоньку. Ещё восемь вёрст в тот день он отмахал вместе с ротой.

А Егорка выжил. Лицо попортилось оспинами, но он остался жив, и больше оспа его никогда не тронет, а я всё ещё был беззащитен перед заразой.

Иваныч же так и не выпрямился.

Ходил, таскал ружьё, мешок. Садился на привалах медленно-медленно, будто грузил хрусталь, опираясь на фузею или трость. И вставал так же медленно.

Я в конце концов не выдержал, поймал его одного на разговор, хоть это было и непросто.

— Тимофей Иваныч, к дохтуру тебе надо, — заявил я, вперив в него упрямый взгляд.

— Отстань, — отмахнулся он.

— Ты же спину сорвал, — сказал я.

— Ломит малость. Так и я уже не мальчик, — сказал он. — Пройдёт. Не пойду я к дохтуру.

Я выругался себе под нос. Сам стращал Никифора полковым лекарем, а теперь… Один чуть не помер, другой еле ходит.

— Ну-ка, рубаху задери, — потребовал я.

— Может, и портки снять? — фыркнул капрал.

— Задери, говорю, — твёрдо сказал я.

Он поглядел на меня. Долго, задумчиво. Потом повернулся спиной и задрал камзол вместе с рубахой.

Поперёк поясницы, справа от хребта, виднелась свежая опухшая гематома. Не иначе как грыжа. То, что мужики здесь зовут «надорвался», а здесь надорвавшийся мужик, считай, своё отслужил.

— Насмотрелся? — сказал он, опуская рубаху.

— Пойдёшь к дохтуру, — сказал я. — Прямо сейчас пойдёшь, вместе со мной, понял?

— Не пойду, — заявил Иваныч.

— Пойдёшь, — сказал я. — Это не просьба, Тимофей Иваныч, это приказ.

Он снова посмотрел на меня, усмехнулся, покачал головой. Но пошёл. Сам, без понуканий и уговоров. Не удивлюсь, если он только этого и ждал, пока я подойду и сам отправлю его лечиться. Ещё одна наука, быть внимательным к тем, кто рядом с тобой.

Карл Францевич его пощупал, помял, задал несколько вопросов, покивал, побурчал что-то по-немецки, а потом Иваныча отправили в лазарет, к оспенным, дизентерийным и увечным, ко всем, кого армия просто стеснялась бросить на марше.

Ладно хоть оспа ему была не страшна.

Я дошёл с ним до самого лазарета, до фуры, в которой везли раненых и обезноженных, и он долго пытался забраться в неё. Я предложил помощь, но Иваныч мою руку отпихнул, залез сам, и устроился на соломе, глядя на меня сверху вниз.

— Ну, Вася, считать не забывай, — сказал он.

— Тимофей Иваныч…

— Полвека уже Тимофей Иваныч, — буркнул он и отвернулся.

Возница гикнул, тронул поводья, и фура покатилась догонять прочие лазаретные фуры, а я вернулся к капральству.

Двадцать три человека ждали меня. Стояли и смотрели, как я подхожу от лазарета, один, без Иваныча.

Когда я подошёл, Федот шагнул вперёд и снял шляпу, аккуратно, подчёркнуто вежливо.