Капралъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 3

Упавшего кое-как подняли, взяли под руки, поволокли к мосту. По щекам больного стекали слёзы, а капрал пробормотал что-то себе под нос и погнал их дальше. В самую густую толпу на дороге только что внесли заразного.

Я отвернулся и пошёл к переправе, считать своих, чувствуя, какими тяжёлыми стали вдруг капральские галуны.

Глава 2

Пруссия оставалась позади, и уходящая армия оставляла за собой выжженную землю. Даже этот злосчастный мост порубили топорами, несмотря на то, что вскоре нам придётся возвращаться той же дорогой.

Никто попросту не верил в наше скорое возвращение. А я, как обычно, помалкивал. Шутил иногда, что ещё немного, и пойдём брать Берлин, но для всех вокруг это воспринималось как обычная солдатская шутка.

Отступление выходило тяжёлым, в разы тяжелее, чем любой из наших прежних маршей. Даже не из-за оспы или немецких гусар на хвосте. Боевой дух упал настолько, что порой казалось, что под Гросс-Егерсдорфом разбили нас, а не пруссаков. Солдаты еле брели по раскисшим от осенних дождей дорогам, периодически дезертировали, лошади падали от недостатка фуража и нам приходилось бросать часть обозов. Короче говоря, фельдмаршала Апраксина поминали такими словами, что даже у меня, наизусть знающего большой и малый петровские загибы, порой алели уши.

А в таких условиях командовать капральством оказалось гораздо труднее, чем я ожидал. Когда солдат знает свой манёвр, знает, куда и зачем идёт и за что сражается, его не нужно подгонять, ему нужно только указать цель, повести за собой. А когда вся армия пытается понять, что происходит, а дисциплина трещит по швам, любой приказ вызывает вполне понятное сопротивление.

Ещё и эта проклятая оспа. Говорили, что в других полках к ней добавилась ещё и дизентерия, но Троицкий полк эта зараза обошла стороной, и я чувствовал некоторую гордость за то, что имел к этому самое прямое отношение.

А вот от оспы я никого защитить не мог, и защититься сам — тоже. Единственное, что я мог сделать в данной ситуации — максимально сократить контакты с больными. Самоизоляция, насколько это возможно в действующей армии на марше.

На плече у меня был шрам от прививки, но это был шрам от БЦЖ, а не от оспы. В детстве я болел ветрянкой, но и это защиты от натуральной оспы не даёт, вирус-то совсем другой. Историю о том, как победили эту болезнь, я более-менее знал, в общих чертах. Прививали себе коровью оспу, втирали в ранки гной от заболевших в лёгкой форме, и тому подобное, но и это мне недоступно сейчас, на марше, пока мы целыми днями месим грязь башмаками, толкаем застрявшие обозы и валимся без задних ног на коротких привалах.

Меня продолжали проверять на прочность.

Из нашей артели беспрекословно слушались моих приказов только Егорка, который вообще никому перечить не смел, Кирилл, который на лету схватывал и понимал суть этих самых приказов, и Трифон, которому на эти обезьяньи игры с установлением иерархии было абсолютно плевать.

Остальные даже в мелочах пытались меня продавить, чем изрядно бесили, до зубовного скрежета. И это артель, люди, с которыми я целый год ел из одного котла. Про остальное капральство даже и говорить нечего.

А Иваныч потихоньку продолжал меня учить. В первую очередь учил считать.

Арифметику я, конечно, знал в разы лучше него, но и мы тут не интегралы щёлкали. Он учил меня считать людей.

— Ну-ка, Васятка, ответь. Поутру просыпаешься — что делаешь? — спросил Иваныч, подсаживаясь ко мне во время привала.

— Умываюсь, портянки перематываю… — начал вспоминать я.

— Людей надо считать, дубина, — осклабился он. — Встали — пересчитал. Выступили — пересчитал. На привал скомандовали — пересчитал. Капрал всё время знать должен, сколько людей у него, где они и что делают. Вот чтобы спросили — сразу ответил. Никифор вот у тебя где?

— Да пёс его знает, опять где-то шляется, — пожал я плечами.

— Во-от! А он к первой роте пошёл, думал, никто не видит, — сказал Иваныч.

— Ну паскудник… — зло выдохнул я.

— Не суть, всё равно вернётся скоро. Но знать надо в каждый момент, понял? А то ночью двое в кусты — шмыг, и до полудня никто не хватится, думают, что с соседней артелью идут, а хватишься — их уже и дырка свись, на десять вёрст утопали, — сказал капрал. — А виноватым кто будет?

— Капрал. Что не уследил, — хмуро сказал я.

— Вот, понимаешь ведь, — усмехнулся Иваныч. — Так что считай, Вася, пока голова не опухнет. Чтобы ночью тебя разбуди, а ты знаешь, кто и где у тебя.

И я считал, постоянно, регулярно. Обходил три артели одну за другой, и считал, утром, днём и вечером. Вставал раньше всех, ложился самым последним. И считал, двадцать три человека, двадцать три головы. Вскоре хватало одного взгляда, чтобы увидеть, что все на месте.

За две недели отступления из нашего капральства не сбежал никто, а из соседнего — трое, да так, что разыскать не удалось.

Иваныч же между делом начал передавать мне дела. Незаметно для всех, потихоньку нагружая меня новыми обязанностями. Бумагу какую принесут — «Вася грамотный, ему неси». Спросят, куда дрова сложить — «Гусева спросите». В наряд расписать — «Василий Петрович распишет пусть».

Вскоре я и сам уже не понимал, где кончается его капральство и начинается моё.

— Тимофей Иваныч! А по бумаге-то я кто, всё-таки? — спросил я у него после того, как организовал привал, а он всё это время сидел на пеньке, пришивая пуговицы к камзолу.

— По бумаге никто, — сказал он, не отрываясь от шитья. — Капрал сверх комплекта. Ходишь при мне, как хвост при собаке.

— Лестно, — хмыкнул я.

— Ты спросил, я ответил, — сказал старик, убирая иголку в подкладку шляпы. — Ты пойми, приказы твои покамест звон пустой. Ты им говоришь, а слушаются потому что меня слышат. И покуда я тут, так оно и будет. Но вот привычка тебя слушать останется.

— А когда тебя не будет? — спросил я.

Он ничего не ответил, только глянул на меня исподлобья, встал потихоньку и пошёл к артели, проверять, как всё организовано. Я только потом понял, что вопрос задал некрасивый и неудачный. С должности тут уходят либо на повышение, либо вперёд ногами. И повышение Иванычу не светило, уж не знаю, за какие грехи.

А оспа добралась и до артели, несмотря на все меры предосторожности.

Проглядели Егорку.

Я проглядел, в первую очередь, хоть и считал себя самым осведомлённым по части медицины если не во всём полку, то, как минимум, в роте. Егорка плёлся в хвосте, и я думал, что он просто устал. Тут и здоровые-то порой с ног валятся.Я и сам порой готов был упасть, шёл дальше на одной только злости, чтобы вернуться сюда в следующем году и навалять пруссакам по первое число.

— Чего квёлый такой, Егорка? — я поравнялся с отстающими и окликнул его, ссутулившегося и едва волочащего ноги.

— Ничего, Василий Петрович, — сказал он и отвернулся. — Иду.

Даже голос у него изменился, стал слабым и тихим ещё пуще прежнего. Я схватил его за плечо, развернул к себе, и увидел то же серое землистое лицо, которое видел на переправе.

Приложил ладонь ко лбу, присвистнул. Лоб у Егорки был горячим, как печка.

— Спину ломит? — спросил я севшим голосом.

— Ага… — кивнул Егорка и тихонько заплакал, без всхлипов, просто слёзы прочертили дорожки на грязных щеках.

Я оттащил его к придорожным кустам и заставил задрать рубаху. По груди шла мелкая розовая сыпь, вполне невинная на вид, похожая на аллергию или какую-нибудь кожную болячку.

— Давно? — спросил я.

— Дня три… — ответил Егорка. — Может, четыре…

То есть, четыре дня он шёл в строю, ел из общего котла, спал рядом с нами, пил из одной фляжки. Четыре дня мой карантин и самоизоляция были бесполезной тратой времени и сил, потому что зараза не ехала за полверсты отсюда в маркитантском обозе, а шагала рядом.

— И какого хера ты молчал⁈ — рыкнул я.

Егорка сжался.

— Дык… Сам же ты говорил… — выдавил он. — У костра тогда, мол, воспаление хитрости, клизму двухведёрную… Я ж не Никифор, я не хитрю, думал, отлежусь просто…