Капралъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 2

— А не пойду если? — спросил он уже без улыбки.

Готов драться, я это по глазам видел. Вернее, готов получить в зубы, драться со старшим по званию — верный способ закончить жизнь в петле. Получит в зубы, а всё равно не пойдёт, только если сам не решит, что дешевле и проще будет пойти. Значит, бить незачем. Бить, значит, признать, что словами решить не могу.

— Я тебя, дружище, и пальцем не трону, — сказал я. — Хворый если, значит, заботиться надо, пойдём, значит, к дохтуру. Карл Францевич тебе кровь пустит, дурные соки изгнать. А потом клизму двухведёрную поставит, баланс жидкостей восстановить. Авось полегчает.

Никифор помолчал, посмотрел на меня исподлобья. Потом хмыкнул, почти уважительно, встал, отряхнул штиблеты и побрёл в дозор, бормоча себе под нос какие-то не очень лестные эпитеты.

Победа. Вот только радости от такой победы не было.

— Ловко ты его, — сказал Сенька. — Я уж думал, драться станете.

— Дураки дерутся, — ответил я. — А я — капрал.

Пожалуй, впервые за всё время после производства в капралы сказал это без усмешки или иронии.

Иваныч, как оказалось, всё видел и слышал. Подошёл, сел туда же, где сидел Никифор.

— Молодец, Вася, правильно себя повёл, — тихо сказал он. — Никифора хоть смертным боем бей — не переделаешь, к нему другой подход нужен.

— Тошно, Тимофей Иваныч, — так же тихо сказал я.

— А ты как хотел? — устало вздохнул капрал. — Командовать, Вася, это не только привилеи одни, это груз тяжкий. Сегодня одного в дозор отправить не смог, завтра в бой не пойдут, так что строгость нужна, никак без этого. А строгого начальника никто не любит, и чем дальше, чем больше не любят. Или привыкай, или галуны спори.

Спарывать я ничего не собирался. Не для того пришивал целый вечер.

— А любят когда? — хмыкнул я.

— Любят уже опосля, коли живыми доведёшь, да сам живой останешься, — сказал Иваныч. — А может и не любят. На что тебе их любовь, тебе на них не жениться.

— Мне с ними кровь проливать, — возразил я.

— Не самодурствуй, остальное само придёт, — отмахнулся Иваныч. — Не должно солдату капрала любить, солдат капрала бояться должен. Сильнее, чем неприятеля.

Встал, покряхтывая и держась за спину, и ушёл к своему костру, оставляя меня наедине с тяжёлыми думами. Наука его была не про артикул и строй, а про власть, какая она есть в нашем варианте. Это офицер может позволить себе немного эксцентричности, как излишне мягкий секунд-майор Морозкин или двинутый на науке подпоручик Клеркер. Потому что пропасть между солдатом и офицером огромная. А вот капрал себе такого позволить не может, потому что сам вчера был солдатом, и все солдаты это знают, как и то, что сами когда-нибудь могут занять его место. Поэтому слабость проявлять никак нельзя.

А на следующий день о себе напомнила оспа. Слух о ней давно гулял по армии, а вот теперь и сама болезнь добралась до Троицкого пехотного полка. Сначала в виде сплетни, мол, в маркитантском обозе двое слегли, одного уже обсыпало. Сплетню передавали тихо, вполголоса, тревожно.

Тревога передалась и мне, всё-таки в моём времени оспу давно победили, извели под корень, и прививать от натуральной оспы перестали ещё в восьмидесятых, незачем прививать, если даже гипотетическая возможность заразиться отсутствует в принципе. А тут она не щадила никого, ни крестьянина, ни короля. Тут она была в полной силе, и потому рябых тут было полно, разве что некоторые дворяне скрывали шрамы белилами и прочей косметикой. Рябых оспа больше не тронет, и это единственный вариант уберечься от болезни, которая выкашивала целые народы.

У меня вот никакой защиты не было. Ни рябого лица, ни прививки. И мытьё рук тут не особо поможет.

— Свят-свят-свят… — забормотал Кирилл, как только новость добралась до нашей колонны. — Это ж мор…

Егорка побледнел, Косой перекрестился размашисто, даже Трифон нахмурился и ссутулился.

— Отставить, — сказал я. — От нас до маркитантского обозу полверсты. Туда не ходим, к маркитантам не суёмся, к другим ротам тоже лучше бы не ходить. Толпами не собираться.

— Опять кипячёную воду пить? — спросил Сенька.

Не поможет, оспа передаётся иначе. Но пусть лучше хватаются за соломинку. Зато хоть животом страдать не будут.

— Ну пей кипячёную, — сказал я. — Здоровее будешь.

— А коли к нам оспа перекинется? — спросил Егорка.

Непременно перекинется. В тесной колонне, в грязи, в голоде, вирус дорогу найдёт.

— Не боись. Пронесёт, — сказал я, сам не веря в свои слова.

Иваныч поглядел куда-то вдаль, по-старчески пожевал губами.

— Плохо, на марше-то… — сказал он. — Ты, Вася, приглядывай за всеми. Кто занеможет, сразу к доктору веди, понял? Сам-то чистый, вон, не болел же?

Этим же доктором я пугал Никифора. При всём честном народе. Карл Францевич, конечно, не станет лечить оспу двухведёрной клизмой, но солдаты и так ему не доверяли.

— Не болел, — хмуро ответил я.

— Плохо. Это рябым не страшно, — вздохнул Иваныч. — А ты поберегись, от хворых-то подальше держись. А то сгинешь ни за грош.

К полуденному привалу тревога немного отступила. Тем более, что разговор сам собой свернул на то, почему мы драпаем, хотя должны были наступать, а это волновало солдат сильнее, чем оспа в маркитантском обозе.

— Измена это, братцы, — толковал Ерёма с уверенным видом. — Мы ж победили, немца побили, погнали. А нас — назад. Кто ж так велит? Предательство и есть.

— Фельдмаршал, что ли? — спросил кто-то.

— Может, нет. А может, да. Слыхали, что фельдъегеря привезли-то? — Ерёма понизил голос. — Бают, государыня плоха совсем. Не сегодня-завтра, говорят…

— Замолкни, — оборвал я его строгим тоном, не терпящим возражений.

— Чего замолкни? За что купил, за то и продаю, фельдъегеря болтали…

— То и замолкни. Что они болтали, ты пересказываешь, потом ещё кому перескажут, и явится за тобой даже не профос, а кое-кто похуже, — сказал я. — Языком про здравие не мели. За это тоже спрос особый.

— Так все болтают, — фыркнул Ерёма.

— Вот за всеми и придут, — сказал я. — Поправится она, государыня-то.

— Тебе-то знать откуда? — спросил он.

— От верблюда, — ответил я. — Откуда и ты знаешь, что помрёт, из головы придумал. Про другое болтай сколько хошь, а про государыню языком не мели. Понял меня?

Я видел, как скрипят шестерёнки у него в мозгу, как он прикидывает, стоит ли связываться.

— Понял… — протянул Ерёма. — Больно ты строгий стал, Гусев. Не успел галуны пришить, а уже строишь из себя невесть что.

— Строгий… Жив останешься — спасибо скажешь, — ответил я.

Тему замяли, будто и не было ничего. Теперь будут молчать при мне и шептаться без меня, но мне так даже проще. Вот только на душе всё равно было муторно, потому что я своих людей не убедил, а просто напугал. Власть моя, и без того эфемерная, держалась только на этом.

К вечеру полк вышел к безымянной речушке, через которую был перекинут один-единственный мост, и армия вынуждена была толпиться здесь, как в узком бутылочном горлышке. Обозы останавливались, возницы кричали друг на друга, колонны одна за одной перебирались на тот берег, там же и останавливаясь.

Мимо нашей колонны шли отставшие из соседнего полка, немолодой капрал гнал отстающих длинной ивовой веткой, точно деревенский пастух.

— Дядька Семён, ноги уж не держат, дай передохнуть… — взмолился один из отставших, парень с серым землистым лицом, на котором уже можно было заметить свежие оспины.

— Иди уже, — устало вздохнул капрал. — Вон, за мостом отдохнёшь.

Парень сделал ещё несколько шагов, всхлипнул как-то и рухнул в грязь, на колени. Остальные рядом с ним встали, пошатываясь от усталости.

Капрал постоял, глядя на них со вселенской тоской во взгляде, провёл рукой по лицу.

— Ну несите его тогда, — пожал он плечами. — Некогда рассиживаться.

— Дядька Семён… — выдохнули его подчинённые.

— Неясно я сказал? — рыкнул капрал. — Вон, троицкие уже пялятся. Шагом марш.