Капралъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 13

— Не зли, Федот, — процедил я. — Твоя артель, ты в ней старший.

— Ерёма ему вчера сказал… Пару ласковых, — тихо пробубнил Федот.

— По поводу? — спросил я.

— Молодой за тебя заступился… Ерёма весь вечер гундел, мол, подлый удар у тебя, под дых, а молодой возразил, ну Ерёма и вспылил малость… — сказал Федот.

Я выругался, помянув всех, и Ерёму, и Захара, и всё капральство разом. Рядовым служить в разы проще, тут и спорить не о чем. Готов спорить, это не первый и не последний раз, когда капральство делает мне мозги.

В дверь фельдфебеля я постучал кулаком, нетерпеливо. Стучать пришлось несколько минут, и Климов вскоре выглянул полуголый, с помазком и бритвой в руках.

— Кто тут барабанит? — рыкнул он. — Чего надо?

— Рекрут сбежал, Гаврила Игнатьич, — мрачно проговорил я.

Климов поморщился и выругался тоже. Захлопнул дверь перед нами и через несколько секунд вышел, одетый, небритый и злой.

— Как же так-то, Вася, в первый день-то… — сквозь зубы бормотал он.

Ответить мне было нечего. Вот так. Захарка подставил всех своим побегом. Всех без исключения, и меня, и Климова, и всю свою артель.

Мы все понимали, что далеко он не убежит, в солдатской-то форме и с оружием. До первого патруля. Моё капральство пока обшаривало двор, сараи, овины, соседские избы, но это лишь для того, чтобы занять людей, скорее всего, Захар уже довольно далеко. За пределами городка, как минимум, если сумел проскользнуть мимо караулов.

— Ротному доложу, — сказал Климов, и мы пошли к капитанской квартире.

Далевский оказался более сдержанным в выражениях. Всего лишь один раз обозвал меня кретином, и всё.

Хотя, как по мне, кретином был Захарка. Бежать в чужой стране, в солдатской форме, с казёнными фузеёй и тесаком, с обритым лбом, который не скроешь, даже если переодеться… Кретин и есть. Нет чтобы дождаться марша, там шансы на успешный побег гораздо выше, он решил драпануть прямо сейчас. Сомневаюсь, что Ерёма бил его смертным боем или как-то унижал, просто вколотил немного уважения и разумения в бестолковку, но юный рекрут, видимо, обиделся на весь свет и решил попытать счастья на воле.

Вот только последствий он точно не учёл. По артикулу побег карался смертью. Но то по артикулу, а в жизни — как повезёт.

Капитан Далевский за всё время отвернулся от окна один только раз, будто там, за окном, мог показаться Захарка, сдающийся с повинной.

— В полк доложили? — спросил он, опираясь обеими руками на подоконник.

— Никак нет, ваше благородие, — ответил Климов. — Поди и часу не прошло, как убёг.

— Час… — хмыкнул ротный. — Значит, так. До темноты ищем сами. После темноты — рапорт в полк, со всеми вытекающими, и дальше уже этим делом занимается полковой суд. Господа офицеры, извольте поднимать людей.

Поручик Ефимов сидел в углу, у печки, зелёный с лица, как молодая капуста. От него несло вчерашним.

— Драть надо было… — выдавил он. — Как сидорову козу… Не бегали бы…

— Как раз вчера драли, ваше благородие, — сказал я.

Капитан и поручик посмотрели на меня, Климов безучастно смотрел в окно, всем своим видом показывая, что он не при делах.

— Ступай, капрал, — приказал капитан. — Собирай своих.

Фельдфебель Климов вышел вместе со мной и на крыльце придержал за рукав.

— Артикул, Вася, знаешь? — тихо спросил он. — Что за побег положено?

— Смертная казнь, — ответил я.

— По артикулу, — кивнул фельдфебель. — А так за первый побег смертью не казнят. Велят сквозь строй прогнать, через тысячу человек. Шесть раз.

Шесть тысяч шпицрутенов.

— Не выживет, — сказал я, припоминая собственную порку.

— Был бы мужик крепкий, выжил бы, — сказал Климов. — Лично видел, как после десяти проходов выживали. А этот… Кожа да кости, соплёй перешибить можно.

Он помолчал, глядя, как над черепичными крышами пролетает пушистый утренний снежок.

— Одно ему спасение, кабы сам он явился, с повинной, — сказал фельдфебель. — Указы бывают. Кто из побега явится своей волей, тому полное вин отпущение. И попрекать не велено.

— Во время войны? — скептически фыркнул я.

— И во время войны тоже, — совершенно серьёзно ответил Климов. — Только один раз в жизни. Второго побега не прощают уж никому.

Десяток новобранцев я выстроил в избе у кожевницы, потому как разговор предстоял конфиденциальный и долгий, а на улице ударил лёгкий морозец. Вдова, поглядев на наши мрачные лица, ушла к соседке, прихватив с собой ещё и кошку. Стояли в тесноте, практически толпой, а не строем, но лучше уж так.

— Стоять вольно, отвечать правду, — сказал я. — Кто соврёт — всё равно увижу. Откуда партию гнали?

— Из Юрьева, ваше бл… Господин капрал, — сказал Тарас. — Владимирской провинции. С осени шли, с Покрова.

Два месяца пешком, получается. Я прикинул мысленно, километров этак с тысячу они прошагали.

— Сколько было в партии? Сколько дошло? — спросил я.

— Шесть десятков было, пятьдесят три пришло, — ответил Тарас.

— Семерых куда дели?

— Трое дорогой померли, четверо убежали, — чуть смутившись, ответил Тарас. — То есть, бежали-то больше, почти всех нашли, а эти с концами.

— Кто Захару земляк? — спросил я.

— Я, господин капрал, — робко ответил Филимон, ровесник сбежавшего. — С одной волости, деревни наши в семи верстах.

— Семья у него есть? — спросил я.

— Мамка вдовая, да две сестры, — шмыгнул носом Филимон. — Батьку их в позапрошлый набор взяли, сгинул где-то.

— А его-то самого как в рекруты? — хмыкнул я.

Филимон помялся, глянул на своих.

— Так это… Миром порешили. Вместо старостина сына, он у него единственный… — сказал Филимон.

Я матюгнулся сквозь зубы, и Филимон инстинктивно вжал голову в плечи, но ругался я не на него. Меня забрили так же. Обычное дело, по всей России так рекрутов и набирают. Сирых, убогих, кого не жалко, за кого никто не заступится. Миром порешили, и вот сопляк, которого фузея отдачей с ног сшибёт, топает в рекрутской команде, а здоровенный лоб лежит на печи и пироги ест.

— Так, дальше. Что в последние дни говорил? Спрашивал чего? Упоминал, может? — спросил я.

Рекруты переглянулись.

— Скок вёрст до дому, спрашивал, — подал голос Влас, здоровенный чернявый парень с кулаками-кувалдами. — Ему сказали, тыща с лишним. Он не поверил.

— Ещё что? — нетерпеливо спросил я.

— Спрашивал, что за побег бывает, — совсем тихо произнёс Филимон.

— У кого?

— Ему Арсений Кузьмич сказал, что за первый раз прощают, — сказал Филимон.

Я и не сразу понял, что так он назвал Сеньку. Ишь ты, выискался, Арсений Кузьмич.

Но картина в итоге сложилась целиком. Мальчишку сдали в солдаты вместо другого человека, мальчишку побили за то, что он заступился за своего капрала. Мальчишке сказали, что можно убежать, и за это ничего не будет. И мальчишка ушёл, точно так же, как уходят из дома подростки.

— Кто видел, как он уходил? — спросил я напоследок.

— Я видел, — сказал Влас. — Он с ружжом пошёл, к воротам, я подумал, его в караул назначили.

Ага, с самого утра, зелёного сопляка, который не то что устава караульной службы, право-лево не знает. Я прикрыл глаза ладонью, вздохнул, постоял секунду.

Через пять минут всё капральство стояло на заднем дворе, все три десятка. Мороз щипал за нос, от людей валил пар.

— Слушать сюда, — сказал я. — Захарка самовольно оставил расположение полка, с собой унёс казённые фузею со штыком и тесак с портупеей. Что казна за них не досчитается, то высчитают с роты. Рота высчитает с капральства, а капральство — с той артели, в которой Захар числился.

Артель Федота стояла молча. Круговая порука — вещь древняя, древнее любой армии. Начальства рядом нет, а вот артель рядом всегда, круглые сутки.

— До темноты все на розыске. Смены не будет, обеда не будет, — продолжил я. — Найдём дурня, будет и обед, и остальное, не найдём — пойдёт искать весь полк.

Кто-то из середины строя попытался возмутиться насчёт обеда, но его заткнули соседи.