Капралъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 14

— Напра-во! Шагом! Марш! –приказал я. — Ерёма, подойди.

Пошли с ним рядом, чуть позади строя.

— Твоя работа, — тихо сказал я.

— Моя, — не стал он отпираться. — Да я вполсилы ударил, он даже и не пикнул. Поучить хотел. Его, небось, дома батька сильнее стукал.

— Сирота он, — сказал я.

Ерёма покосился на меня и промолчал.

— Первым в цепи пойдёшь, учитель хренов. На весь день, — сказал я. — Устанешь — скажешь, переменим.

Роту вывели за городские ворота, полторы сотни человек, две подводы, собаки сами увязались следом. Настроение у всех было подавленное, Захарка, может быть, совершил то, о чём мечтали многие, но в то же время все понимали, чем это для него может кончиться.

Далевскому подвели лошадь, и он отказался взмахом руки, мол, рота идёт пешком, и он пойдёт пешком. Иногда понятия капитана о чести принимали очень странные формы, но он старался быть принципиальным и последовательным, и его можно было за это уважать.

Приметы продиктовали унтер-офицерам и отправили с посыльным по ближайшим мызам и корчмам. Солдат, росту малого, лет семнадцати, бритый лоб, волосы русые, усов нет, кафтан зелёный с красными обшлагами, с фузеёй и тесаком. Ориентировка на розыск, как она есть.

В двадцать первом веке его искали бы с квадрокоптерами и поисковыми собаками, переговариваясь по рации между собой. Здесь у нас было полторы сотни мёрзнущих мужиков, три офицера, две телеги и ни одной карты местности.

— Ваше благородие, — подошёл я к Далевскому. — Дозвольте сказать.

— Ну, — хмыкнул он.

— По дороге искать его без толку, по дороге патрули, он о них точно знает, — сказал я. — Если не совсем дурак, то вдоль дороги пойдёт, кустами, и на восход, к дому. А к вечеру замёрзнет, будет крышу искать. Надо крыши искать, какие в стороне от дороги стоят, риги, овины, сараи, и тому подобное.

Далевский задумался. Ефимов, качающийся в седле, сплюнул в снег.

— Шибко умный ты, капрал, — сказал поручик.

— Он охотник, Иван Пахомович, — вдруг заступился за меня Клеркер. — Зверя выслеживал, должно быть, и человека выследить сумеет. Извольте признать, что в сём предмете капрал поболее нашего разумеет.

Охотник, конечно, сильно сказано, любитель, не профессионал. Но кое-что и правда понимал.

— Делаем, как капрал сказал, — нахмурился Далевский. — Цепью идём, первый взвод по правой стороне, второй взвод по левой. Мызы досматривать все.

Рота растянулась широкой цепью. Строя не было, каждый шёл сам по себе, в двадцати шагах от соседа, самостоятельно выбирая путь, и я вдруг подумал, что так могла бы выглядеть атака рассыпным строем, когда каждый идёт сам по себе, самостоятельно выбирая цель. Здесь так не воевали. Пока что. Здесь брали массовостью залпа, а не метким огнём.

Мысль эту я отложил в долгий ящик, времени на неё не было. Тем более, что поручик Ефимов ехал вдоль цепи и орал на всех подряд, в основном, на молодых рекрутов, которые то и дело отставали. На стариков орать он побаивался, всё-таки пуля — дура, и в суматохе боя чересчур склочному офицеру всегда может прилететь от своих же. А вот рекруты стерпят, и Ефимов срывал на них злость. Мирона, который отстал, увязнув в глубоком снегу, он и вовсе хлестнул плёткой по лицу наотмашь, и на щеке парня тотчас же вспух красный рубец.

— Шире шаг, скоты! Бегом марш! — орал поручик.

— Вашбродь, по такому снегу бегом нельзя, — сказал я, выходя из цепи. — Через версту же падать начнут, а нам ещё искать и искать.

Ефимов грубо дёрнул поводья, разворачивая коня, и я приготовился получить той же плёткой. Мы встретились взглядами, у Ефимова злобно сверкнули глаза.

— Поручик! — к счастью, капитан Далевский оказался поблизости. — Извольте вести цепь. А людей увечить не надо, они мне ещё нужны.

Ефимов дёрнул повод и уехал вперёд, а через полверсты его стошнило прямо с седла, на глазах у половины роты. Вслух смеяться никто не стал, но я видел, как ухмыляются солдаты.

Подпоручик Клеркер ехал верхом рядом со мной и страдал, кутаясь в епанчу.

— Минус восемь градусов по шкале Реомюра, представляете себе? Я мерил перед выходом, — сообщил он. — А ветер такой, что кажется, будто все двадцать!

Понятия не имею, что за шкала такая, но подморозило сегодня неплохо. В целом, терпимо, но Клеркер, тонкокожий и тощий, заметно мёрз.

— Зима, ваше благородие, — пожал я плечами. — Ладно хоть плевок на лету не застывает.

— Ну, это решительно невозможно, — улыбнулся Клеркер. — Не бывает в природе таких температур.

Переубеждать не стал.

— А вот пальцев ног я уже не чувствую, да, — продолжил подпоручик. — Как вы полагаете, это дурной знак?

— Шевелите ими в башмаках, ваше благородие, — посоветовал я. — А ещё лучше —купите себе валенки.

Он покивал и закутался в епанчу ещё сильнее.

Захарку нашли часа через четыре, на заброшенной мызе.

Фуражиры наши эту мызу обходили стороной, брать там было нечего. Полуразрушенный дом без окон, каменный хлев, конюшня с обвалившейся крышей. На остатках стропил этой самой конюшни сидела и трещала сорока.

— Григорий, Трифон, Ерёма, за мной, — позвал я троих солдат. — Остальные в цепи.

Трифон бегло осмотрел хлев, Григорий заглянул в дом. Мы с Ерёмой пошли в конюшню, где было темно, холодно и сыро, Трифон с Григорием догнали нас спустя минуту. Свет падал через прореху в крыше косой белой линией. На полу посреди сгнившей соломы и старого навоза лежал снег.

Захарка нашёлся в дальнем деннике. Он лежал, зарывшись в прелую солому, и не шевелился, просто повернул голову, когда мы вошли, и смотрел испуганными огромными глазами.

Кафтан на нём заиндевел, шейный платок, натянутый до носа, от дыхания превратился в сплошную ледяную корку. Треуголку он потерял, обритый лоб, чуть поросший щетиной, припорошило снегом. Фузея лежала рядом, с открытой полкой, и порох на ней давно отсырел. Толку от такой фузеи не больше, чем от палки.

Захар плакал, тихо, беззвучно, только плечи немного подрагивали.

— Захар, — сказал я.

Он отреагировал не сразу. Поднял на меня взгляд, шмыгнул носом.

— Я домой хотел… — тихо проговорил он, еле шевеля губами. — По дороге пошёл, а потом… Я ж дороги не знаю… А по-русски тут и не говорит никто…

Тысячу вёрст. Зимой.

— Обратно чего не пошёл? — спросил я.

— Я шёл… — сказал он и заплакал уже вслух, по-детски, как мальчишка. — Да только мне Арсений Кузьмич сказал, что простят, а Ерёма сказал, что через строй пустят…

Я снял епанчу и накрыл мальчишку, он вцепился в полы белыми скрюченными пальцами.

— Дяденька капрал… — всхлипнул он. — Меня повесят?

— Не повесят, — мрачно проговорил я, чувствуя, как мороз забирается под кафтан.

Не соврал. Но и всей правды не сказал.

Арифметика простая, раз уж поймали сбежавшего — шесть тысяч палок, и он их не переживёт, тут и спорить нечего. Явился сам — прощён, и даже попрекать не велено, и разница тут в одном слове, всё зависит от того, как подать. От меня зависит. Главное, чтобы показания сошлись, а то лжесвидетельство здесь тоже карается, если по петровскому артикулу, то отсечением пальцев.

Григорий понял всё раньше, чем я успел додумать, повернулся ко мне.

— Ну, как писать будем, Вася? — тихо спросил он.

Я покосился на Ерёму. Он стоял, сложив руки на груди, и смотрел на меня.

Глава 8

По артикулу мы должны были Захарку сдать, отправить через строй. Шесть раз, через тысячу человек. По совести же… Я смотрел на этого несчастного мальчишку, потерянного, заплаканного, и видел в нём того, кем мог бы стать я, попади я сюда не в тридцать шесть лет, а в шестнадцать.

— Значит, так, — сказал я, приняв наконец решение. — Встретили Захара, когда он возвращался в полк. Ясно всем? Вопросы, возражения?

Вот и лжесвидетельство упало в копилку моих проступков.

— Да ясно, как неясно-то… — пробасил Трифон и протянул мальчику фляжку. — На, малой, для сугреву хоть выпей.