Капралъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 12

Далевский кашлянул в кулак и достал из-за пазухи листок.

— Рота! За небрежение в исполнении своих обязанностей, воровство и нерадивость приказано! — громко объявил он. — Каптенармуса Гаврилюка, Семёна Семёновича! Разжаловать в рядовые!

По всей роте прокатился нестройный шум, не то облегчённый выдох, не то удивлённый вздох. Гаврилюка не любил никто.

Но Далевский не закончил. Он достал другой листок и шмыгнул носом.

— Капрала Монастырского, Тимофея Ивановича! — произнёс капитан, и я на миг похолодел.

Списывают старика.

— Произвести в чин каптенармуса! — объявил Далевский. — Капрала Гусева, Василия Петровича! Назначить командиром второго капральства третьей роты! Вольно, разойтись!

Вот тебе и кадровые перестановки. Нет, капральством и так уже фактически рулил я, но теперь это зафиксировано в документах. Но я всё равно испытывал небольшой шок от того, как всё сложилось.

Фельдфебель Климов сразу после построения собрал всех унтер-офицеров роты у себя в канцелярии. Поздравляли, пожимали руки, улыбались.

— Иваныч, поздравляю, с тебя простава, — ухмыльнулсяКлимов. — Я уж думал, всё, капралом так и помрёшь.

— Я и в капралы-то не хотел, — буркнул он, не слишком-то довольный своим назначением.

— С тебя, Гусев, тоже, — сказал фельдфебель. — Хоть ты уже и командовал, а сегодня вот, считай, обвенчали.

— А с Гаврилюком что будет? — спросил я.

— А что ему будет? Ну, может, батогов за воровство всыплют, — пожал плечами Климов. — Он в нестроевых теперь, ему-то что, ну будет обозом править, а не на складе в три горла жрать. Оно, может, даже и к лучшему, что так вышло. Хоть разок честный человек каптенармусом послужит. А то я сколько служу, такого и не видывал никогда.

Мы рассмеялись. Ну да, честный каптенармус всё равно что честный прапорщик, фигура почти мифическая.

Выходило вроде бы складно. Каптенармусом можно служить и с его увечьем, солдата в помощь, чтобы тяжести ворочал, и всё, никаких проблем. Зато у меня теперь забот ещё больше.

Из канцелярии мы с Иванычем вышли вдвоём. Молчал он до самого цейхгауза, подкидывая в широкой ладони связку ключей на кожаном ремешке, тяжёлую, будто разбойничий кистень. Климов отдал её в последнюю очередь.

— Сколько лет в строю, Вася, — вздохнул новоиспечённый каптенармус. — А и не думал, что при сундуках помирать придётся. Всё в бою вперёд всех лез, в первую шеренгу, а оно вишь как…

— Зато живой и в строю, — возразил я. — На нужном месте.

— Ну-ну, — хмыкнул он, отпирая замок и толкая дверь плечом.

Внутри пахло мышами и залежалым сукном. Иваныч постоял на пороге, оглядывая склад так, будто прикидывал, с какой стороны подступиться.

— Ты, Вася, подсуетился? — спросил он, не оборачиваясь. — За меня.

— Я, Тимофей Иваныч, — сказал я.

Хотя лучше было бы соврать. Но врать Иванычу я не любил, и так вокруг меня лжи столько, что скоро сам начну путаться в показаниях.

— У кого просил?

Я не ответил, он всё равно и так знал, просто хотел услышать от меня.

— Меня доктор по весне хотел в увечные списывать, — ровным голосом сказал Иваныч. — Кормят из милости, покуда не помрёшь, ни кола, ни двора. Теперь не спишут, тебе спасибо.

— Ну вот и…

— Только ты чужими руками это сделал, и руки эти теперь нас обоих крепко держать будут, — закончил он.

Иваныч медленно прошёлся по цейхгаузу, разглядывая его, словно поле боя.

— Принимай капральство, Вася. Три артели, три десятка. Своих ты знаешь, свои за тебя в огонь и в воду, как и ты за них. Рекрутов учи, держи в строгости, спуску не давай, им только предстоит людьми-то стать, смотри, кто на что годен, — деловито и быстро заговорил старик. — А стариков пока особо не трогай, но и послабления не давай, пусть служат, как служили. Старики на то и старики, что службу назубок знают.

Новость обежала полк ещё до того, как я дошёл до квартиры, солдатский телеграф работал исправно, не чета фельдъегерской связи.

Складывалось всё одно к одному, лучше и не придумаешь. Васька Гусев таскал в ратушу кипы бумаг. Каптенармуса сняли, взяли под следствие. На его место сел Иваныч, капральство отошло Ваське. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сложить дважды два.

И что самое поганое, формально всё сходилось. Недостачу у Гаврилюка взяли не с потолка, всё это было в тех самых ведомостях, которые я заполнял своей рукой. И приход с расходом по цейхгаузу тоже. Доносил я или нет — никого не волновало, бумагу писал я.

В капральстве по этому поводу особой радости не было. Григорий молча хлопнул по плечу, Кирилл сдержанно поздравил.

— Ну, заживём теперь, да, Вась⁈ — сунулся ко мне Никифор. — Теперь всех в бараний рог! Мы ж при силе!

— При какой ещё силе? — хмыкнул я.

— Так при твоей! — воскликнул он.

После обеда я выстроил всё капральство на заднем дворе, три десятка людей, три артели. Семеро своих, десяток новичков-рекрутов, бестолково топчущихся на месте. Пятеро стариков. И остальные, серая масса. Все даже стояли по-разному, капральство выглядело сшитым из четырёх кусков уродцем.

Говорить я решил недолго, речами тут не поможешь. Но донести свою позицию нужно.

— Служба прежняя, порядки прежние, — объявил я. — Кто службу знает, тому от меня беспокойства не будет. Кто не знает — научу.

— Научишь… — негромко фыркнул Ерёма. — В ратушу сбегай сперва, спроси, чему учить.

Федот смотрел мимо меня, сквозь меня, будто не замечая. Не поддержал, но и не осадил своего. Митька с Савелием поглядывали на дырку в заборе, Макар открыто ухмылялся.

Я медленно выдохнул, подошёл к Ерёме вплотную. Мужик это был кряжистый, на голову ниже меня, сплетённый из жил, ходил бить шведа ещё в прошлую войну.

— Повтори, — холодно сказал я.

И он повторил, громко, разборчиво, чтобы никаких сомнений не осталось.

— Рамзаев прихвостень ты, капрал, вот ты кто, — процедил ветеран. — Иваныча подсидел, чтобы над нами начальником встать.

Строй перестал дышать.

За подобные слова, сказанные унтер-офицеру при исполнении, артикул полагал немало. Мне достаточно было сказать два слова Климову, и Ерёму прогнали бы через строй, через всю роту. Он знал это не хуже меня, и потому сказал всё вслух, в лицо. Пожалуюсь — грош цена моему капральству, моей власти. Проглочу — то же самое.

Так что я его ударил. Хорошо ударил, прямо в душу, приложил от души, так, что Ерёма согнулся, хватая ртом воздух, а капральство наконец выдохнуло.

Плохой способ управления, сам знаю, но другого тут и не признавали. С такими, как Ерёма, все другие способы бессильны. Я смотрел, как он судорожно пытается вдохнуть, а сам думал о доносе. Как же там… Самовольно чинит над людьми расправы, сверх всякой меры строгость употребляет, ударить может кулаком, сапогом или даже прикладом… Ещё один пунктик в копилку.

Когда Ерёма наконец отдышался и встал обратно в строй, глянув на меня исподлобья, я заметил в его взгляде среди всего прочего проблеск уважения. Он и сам сделал бы так же.

— Капральство! Вопросы есть? — спросил я, обращаясь ко всем сразу. — Вопросов нет. Разойтись.

И казалось, началось всё довольно неплохо. Вот только следующим же утром я недосчитался одного из рекрутов, Захарки, из-за которого ругался с каптенармусом. Ушёл, собака, с тесаком и фузеёй, посреди ночи, как только увидел возможность уйти.

— Доложить надо, господин капрал, — сказал мне Федот. — По артикулу.

Глава 7

Побег вооружённого солдата — происшествие чрезвычайное, хоть в восемнадцатом веке, хоть в двадцать первом, и я вполголоса матерился, стремительным шагом отправляясь докладывать о побеге отцам-командирам. Сопровождали меня Григорий, Трифон и Федот, служивший в одной артели со сбежавшим Захаром. Зря, пожалуй, этого сопляка отправили в артель к старослужащим, но решал это не я.

— Кто с ним последним разговаривал? — расспрашивал я на ходу Федота.

— А я ему чё, сторож? — грубил старослужащий.