Капралъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 11

Но какими бы они ни были, эти новобранцы теперь служили в нашем капральстве, а значит, будут есть с нами из одного котла и стоять в строю рядом. Побеждать вместе с нами и погибать вместе с нами, так что я учил и опекал, обтёсывая деревенских дурней в подобие человека.

У каптенармуса за них даже пришлось поругаться.

Гаврилюк, наш каптенармус, человеком был неприятным и склочным, от него постоянно воняло какой-то мазью или настойкой, и он привык, что солдаты вынуждены перед ним унижаться, чтобы получить хоть что-то пригодное. Ротным имуществом заведовал он, и я достоверно знал, что эта скотина ворует во всю ширь, так, словно пытается скопить на виллу в Швейцарии.

— Ваше благородие, а тут дырка в кафтане… Это что, от пули? — промямлил один из новичков, Захарка, у которого ещё даже усы не росли. — Да и не по размеру он мне, я ж в нём утону…

— Не из благородиев мы, — отрезал Гаврилюк. — Бери, что дают, а то потом и такого не будет. Дырку зашьёшь, ремень потуже затянешь, и ничего…

Я как раз сопровождал молодёжь на склад, за обмундированием. Каждому рекруту полагались рубаха и чулки, штаны, камзол, кафтан, епанча, штиблеты и башмаки, шейный платок, треуголка, портупея, фузея со штыком, тесак в ножнах, лядунка для патронов, ранец за спину, сумка под сухари, фляга для воды. Всё, как водится, не новое, ношеное и не по одному разу, перешедшее по наследству от погибших солдат. Хотя новым рекрутам должны были выдать новое.

— Господин каптенармус, — сказал я. — Не по размеру кафтан. Поменять бы.

— Подошьёт, в городе портные есть, — отмахнулся Гаврилюк.

Я забрал драный кафтан у мальчишки, покрутил в руках. Он уже расползался по швам от ветхости, и даже на тряпки не годился, а этот жук пытался впарить его моим людям. Пожалуй, в армии ничего не меняется за сотни лет.

— Оплатишь портного ему? — хмыкнул я.

— Чего-о-о? — задохнулся от возмущения каптенармус.

— Вот и я так думаю. А ему чучелом ходить? Нормальное дай, говорю, — сказал я.

Захарка смотрел на меня, как на воплотившееся божество. Прежде всё общение с унтер-офицерами у него состояло из криков и зуботычин, по себе знаю. А тут хоть кто-то заступился.

— Много на себя берёшь, Гусев, не кажется тебе? — Гаврилюк вперил в меня пристальный взор, в котором ясно читалась угроза.

Он хоть и старше по званию, но я его не боялся. Да, жизнь он испортить может, но не настолько, чтобы я испытывал перед ним страх. Обозная мышь, тыловая крыса. Почти ко всем ему подобным в полку отношение было снисходительное.

— Не больше, чем ты хапаешь, господин каптенармус, — ответил я сквозь зубы, наклонившись к нему поближе. — Нормальное дай, или ещё раз повторить?

Гаврилюк посмотрел на меня, поморгал, молча развернулся, ушёл вглубь склада. Вернулся быстро, бросил на стол другой кафтан.

— Потом, когда мясо наест, за другим не приходите, — проворчал он.

Кафтан тоже оказался не новый, но хотя бы без пятен крови, дырок и расползающихся швов. Просто местами потёртый, пожалуй, даже лучше моего собственного.

— Так-то лучше, господин каптенармус, — сказал я. — Солдат, меряй, чего встал-то⁈

Большеват, но уже лучше. Хотя бы рукава не висят, как у Пьеро, и на чучело уже не так похож. Ещё не солдат, конечно, нет ни выправки, ни понимания, как себя вести, но уже и не крестьянский мальчишка в отцовских лохмотьях.

Я окинул Захарку внимательным взглядом, проверил ещё раз, всё ли он получил на складе, выпроводил его жестом. С Гаврилюком мы остались наедине.

— Моему капральству и не думай дерьмо втюхивать, понял? — тихо спросил я.

— Да ты что⁈ — рассмеялся Гаврилюк мне в лицо. — И что ты сделаешь?

— Узнаешь, — сказал я. — Думаешь, я не в курсе, сколько и чего у тебя тут на складе числится? И что где лежит? И сколько налево ушло?

Гаврилюк помрачнел, набычился.

— Ты сопляк, не понимаешь, как тут дела делаются, — сказал он. — Не тебе и судить.

Внушение, однако, подействовало, весь десяток рекрутов получил более-менее сносное обмундирование. Нажил себе ещё одного врага, но одним больше, одним меньше, для меня уже было без разницы.

Днём я возился с капральством, ночами продолжал подбивать ведомости для Рамзая. Спать приходилось урывками, по два-три часа в сутки. И когда я обнаружил себя проснувшимся на кипе бумаг, с лицом, измазанным в чернилах, и затёкшей спиной, решил, что продолжаться так больше не может. Ведомости и так были приведены в идеальное состояние, майор просто нагружал меня дополнительной работой, с которой не справлялся его писарь.

Утром я направился к ратуше, снова оставив капральство на Иваныча. Ладно хоть ветераны помогали и наставляли молодых точно так же, как наставляли меня и наставлял я сам Артемия и Матвея. Притирались друг к другу, передавали опыт.

В ратушу я ходил уже почти регулярно, видели это многие. За спиной уже шептались, что, дескать, Васька-то Гусев не просто так туда с бумажками ходит, перед Рамзаем лебезит заради своего капральства, пытаюсь, мол, Иваныча подсидеть, чтобы капральством рулить единоначально. Бред от начала и до конца, но слухи бродили. Кто их распускал — найти не получалось, точно как и доносчика. Старослужащие из капральства скорее сделали бы всё открыто, они и выражали своё неудовольствие открыто, не стесняясь ни меня, ни сослуживцев.

— Разрешите, ваше высокоблагородие? — постучал я и сунулся внутрь.

Уже без прежней нервозности. Как на нелюбимую работу заходил, на планёрку к шефу.

Рамзай пил чай, просматривая какие-то бумаги, не отрываясь от процесса. Парик с завитыми буклями съехал чуть назад, обнажая высокий лоб. Вид у майора был неважный.

— Заходи, Гусев, тут как раз тебе работы привалило, — сказал он, на мгновение поднимая взгляд и возвращаясь к бумагам.

— Вот я как раз об этом и хотел поговорить, — хмуро произнёс я, выкладывая на стол готовые папки.

— Вот как? — удивился майор, откладывая очередной лист.

— Так точно. Мне и в капральстве работы привалило, с пополнением, — сказал я. — Иваныч… То есть, капрал Монастырский… Сдал он сильно, в общем.

— Жаль, хороший унтер, — Рамзай невозмутимо отхлебнул чаю. — Своенравный, но толковый. Ты, значит, за него службу тянешь?

Я прикусил язык, понимая, что сболтнул лишнего. Не стоило это знать никому, особенно командиру батальона. Спишут старика, ещё раньше, чем сказал доктор, и всё.

— Дружен с ним? — спросил Рамзай.

— Так точно, — ответил я.

— За него просить хочешь, что ли? — спросил майор.

Ладно, чем чёрт не шутит. Рамзай хоть и негодяй, но я поработал на него достаточно, чтобы получить хоть что-нибудь в ответ.

— У него, кроме службы, и нет ничего, — пожал я плечами. — Пока служит — живёт, спишут по увечью — помрёт, сгорит, как свечка.

Майор побарабанил пальцами по столу, поправил съехавший парик, задумчиво глядя на меня.

— Ладно. Дальше за тебя писарь поработает, капральством занимайся, — сказал он. — Всё, иди.

— Ваше высокоблагородие, — обратился я. — Доношение.

— Какое доношение? — картинно удивился премьер-майор. — Донести на кого-то хочешь?

— То самое, — мрачно сказал я. — В печку.

— Понятия не имею, о чём ты, — пожал плечами Рамзай. — А печку денщик с вечера топил. Ступай уже.

Я вышел, понимая, что премьер-майор и не думал сжигать доношение, оно так и лежит у него в ящике, как козырная карта в рукаве. И вытащить его он может в любой момент, даты на нём не указано.

Следующим утром всю роту построили на плацу перед ратушей, совершенно внезапно для всех. Среди бывалых пополз шепоток, что будем выходить в поход, но я не верил, да и многие не верили. Зима только началась. Но нас выстроили и ещё минут двадцать мурыжили ожиданием на морозе, и только потом из ратуши вышел Далевский с Ефимовым и Клеркером.

— Рота-а-а! Равняйсь! Смирно! — прокатилось над ротой.

Старики действовали как единый механизм, новобранцы терялись и путались. Захар потянулся почесать нос в строю и тут же получил локтем в бок от стоящего рядом Егорки. Я одобрительно кивнул. Смирно, значит, смирно.