Капралъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 10

И из того получалось, что когда проверяющие возьмутся за наши бумаги, Рамзай встретит их вылизанными до блеска ведомостями, где и комар носа не подточит, а Морозкин встретит как есть, и спросят не с Рамзая, а с Морозкина. С честного спросят.

Что самое поганое, помочь Морозкину я никак не мог. Чужой батальон, чужие бумаги, тут со своими-то разобраться. Да и как говорится, знают трое — знает и свинья, значит, всплывём все вместе, и я в том числе. Так что мне оставалось только сидеть и смотреть, как жулик выходит сухим из воды, а честный человек влипает на ровном месте.

Наш с Рамзаем союз работал только в одну сторону, это я видел ясно. Мою голову он сберёг только потому, что ему это выгодно, пока выгодно. А чужие головы премьер-майор наверняка считал лишь ступеньками.

Иваныч, само собой, почуял неладное первым.

На четвёртый день он подкараулил меня во дворе, когда я вышел глотнуть свежего воздуха, сходить до ветру и немного размять ноги.

— Как здоровьичко, Василий Петрович? — спросил он.

— Хвораю, Иваныч, животом маюсь, опять, вон, побежал, — неловко соврал я.

— Побежал, ага, — кивнул старик так, что я сразу понял — не поверил ни единому слову. — А бумаги тебе столько, значит, на подтирку, что целыми стопками таскаешь?

Я промолчал. Врать Иванычу не хотелось.

— От кого бумаги, Вась? — тихо спросил он.

— Не могу сказать, Тимофей Иваныч, — поморщился я.

— Не можешь али не хочешь? — допытывался он.

— Не могу, — сказал я. — И не выпытывай, не скажу. Тебе же спокойнее будет.

Он по-старчески пожевал губами, глядя куда-то в сторону.

— Гляди только, не вляпайся… — сказал он. — Ты парень умный. Умные далеко глядят, а под ноги смотреть забывают. Не влезь, куда не следует.

— Не влезу, Тимофей Иваныч, — ответил я.

— Уже вляпался, значит, — невесело усмехнулся Иваныч. — Я, Вася, давно служу, повадку эту знаю. Кому скрывать нечего, тот в глаза глядит, а ты, вон, в сторону косишь, точно Андрюшка наш. Ну, дело твоё. Только уговор — совсем припечёт, не гордись, скажи. Я, вон, догордился… До горба…

Знал бы он только, куда я уже влез, по самую макушку. И ведь Климов мне говорил ровно то же самое.

А что хуже всего, всё это время, пока я разбирался с документацией, капральство тянул на себе Иваныч.

Ему и стоять-то было нельзя. А он, пока я сочинял сказки про белого бычка, целыми днями снова был на ногах, разводил людей, проверял караулы, гонял на экзерциции, одним словом, делал всё то, что последнее время делал я. И три дня моей «болезни» обошлись его спине дороже, чем весь предыдущий месяц.

Я это заметил не сразу, но всё-таки заметил. Когда он в тот вечер садился к столу, медленно и страшно опускаясь на лавку, придерживаясь за столешницу обеими руками. Лицо у него на миг стало таким, что я не выдержал и отвёл взгляд, а он только оскалился.

— Ништо, Вася, у тебя работа нынче сидячая, у меня стоячая, — выдохнул он через силу. — Поглядим ещё, кому хуже…

И я понял, что эта грязная работа оплачивается не только моей совестью. Она оплачивается его здоровьем, которое и так не ахти.

А на следующий день в роту вернулся поручик Ефимов.

Он после Гросс-Егерсдорфа пропал, сказался больным и укатил в обозе куда-то в тыл, где потеплее да посытнее. Пока мы месили грязь и отбивались от прусской кавалерии, поручик отлёживался. А вот теперь, когда полк встал на зимние квартиры, изволил вернуться. Румяный, отдохнувший и с самого утра пьяный, в распахнутой шубе поверх мундира.

Как раз к утреннему осмотру, покуда мы все стояли на улице, жмурясь от яркого солнца и краснея от лёгкого морозца. Осмотр нашего капральства проводили мы с Иванычем, и поручик Ефимов остановился, как вкопанный, глядя то на меня, то на него.

— Та-ак… Я не понял… — протянул он и ткнул пальцем в Иваныча, а потом в меня. — Ты капрал? Или ты? Или двоится у меня?

От него разило перегаром, залитым свежей водкой на старые дрожжи.

— Ваше благородие! — Иваныч вытянулся перед ним, насколько сумел. — Командир второго капральства Монастырский! А это капрал Гусев, сверх штата!

— Непорядок… — буркнул Ефимов. — Порядок должен быть, а это непорядок… И вы вдвоём осмотр проводите?

— Так точно, ваше благородие! — ответил Иваныч.

— Так, а хера ли ты перед офицером стоишь, как потаскуха старая⁈ Смирно! — рявкнул поручик так, что с соседних крыш снялись и улетели перепуганные голуби. — Прямо встань, немощь горбатая, живот подбери! Плечи назад! Ты какой солдатам пример подаёшь, капрал⁈

Я даже и не заметил, как у меня сами собой сжались кулаки. Я бы этого офицера сейчас живо научил уважать старших, этого пьяного труса… Но за нападение на офицера — петля, без вариантов, не разбирая, кто тут прав, а кто нет.

— Виноват, вашбродь! — выпалил Иваныч, пытаясь распрямиться.

Если он распрямлял спину, то потом долго не мог её согнуть. А если сгибал, то потом долго не мог распрямить, и с каждым днём его осанка, его военная выправка, свидетельствующая о многих годах службы, становилась всё хуже, словно груз прожитых лет давил на плечи всё сильнее.

Ефимов же багровел всё сильнее, глядя на Иваныча, да и на весь строй, как на прилипшее к ботинку дерьмо. Хотя из всех здесь присутствующих именно он больше всех подходил под это описание.

— Разрешите обратиться, ваше благородие! — гаркнул я, образцовым строевым шагом приближаясь к нему и отвлекая внимание на себя.

— Чего тебе⁈ — рыкнул Ефимов.

— Разрешите уточнить! Вы же, наверное, устали с дороги? — уже тише, так, чтобы слышал только он, сказал я. — Разрешите проводить до расположения? Чарку водки поднести, так сказать, в знак уважения!

По правде говоря, я бы этому мерзавцу лучше голову раскроил поленом. Я покатал эту мысль в голове, понимая, ясно и чётко, да, раскроил бы без всяких мук совести.

Ефимов непонимающе глядел на меня, но на словах про водку не удержался и невольно облизнул мокрые губы.

— Устал, и правда… — сказал он. — А ты… Как тебя…

— Капрал Гусев, вашбродь! — представился я.

— Гусев… — он наморщил лоб, будто бы что-то припоминая. — Ну, веди. Вы же давно в городе? Если ещё и бабу найдёшь мне…

Ах ещё и бабу… Нет, если пойдём с ним в бой, первая пуля — ему.

Уходя, он ещё и погрозил всему строю пальцем, и Иванычу в том числе. Чарку водки и в самом деле пришлось поручику налить, и он, к счастью, после неё забылся тяжёлым пьяным сном, на лавке, не раздеваясь.

А вслед за поручиком к нам пригнали новобранцев. В тот же день, под конвоем. Серая унылая толпа, полсотни молодых ребятишек и сермяжных мужиков, с обритыми лбами, с котомками за спинами, в лаптях и лохмотьях, продрогшие, перепуганные. Гнали их, как скотину на ярмарку, и они так же покорно брели, озираясь по сторонам.

Климов отыскал меня во дворе чуть погодя, сверился с бумажкой.

— Радуйся, Гусев, в твоё капральство десяток душ определяют, — сказал он без всякой радости. — Из этих вот. Принимай пополнение.

— В моё? — не понял я. — У меня-то и нет никакого, Гаврила Игнатьич.

— Ну ты же понял! — буркнул Климов. — Принимай, размещай. Иваныч поможет. Покамест.

Глава 6

С новобранцами оказалось неожиданно труднее, чем я думал. Мало того, что они совершенно не понимали, где оказались, что делать и как себя вести, так ещё и нехитрую солдатскую науку постигали с таким трудом, будто это квантовая физика.

Опекать их приходилось на каждом шагу, точно курице-наседке.

Их, конечно, обучали чему-то на марше, в рекрутской команде, но спустя рукава, так что эти товарищи всё ещё путали право и лево, не умели шагать в ногу и путались в званиях. Ладно хоть ложкой мимо рта не промахивались.

Толковых из всего десятка оказалось трое — Алексей, Филимон и Тарас, остальные интеллектом не блистали, но оно и понятно, в рекруты сдают кого попало, а не самых лучших и грамотных. Точно как в китайской пословице, что из хорошего железа не делают гвоздей, а из хороших людей не делают солдат.