Капралъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 9

Ещё и на душе от такого сотрудничества было мерзко, как будто бы я вляпался в дурно пахнущую субстанцию. И ведь в самом деле вляпался с этим доносом, двумя ногами в жир… Мысли сами собой переходили от ведомостей к доносу. Вариантов, кто его написал, было достаточно, в роте сотня человек, и далеко не со всеми я находился в хороших отношениях, особенно теперь, когда нашил золотые галуны.

Никого не бил, это само собой, хоть в карауле, хоть за нечищенное ружьё, разве что мог прописать шутливый подзатыльник кому-нибудь из молодых. На старослужащих я обычно даже голоса не повышал, разруливая всё спокойно и на словах.

И ведь даже принцип «кому выгодно» тут расследованию не поможет, потому что капрал я только по чину, а не по должности, и взамен меня капралом никого не назначат. Так что здесь сыграла исключительно личная неприязнь, и я не мог даже представить, кто из нашей роты способен на такую подлость. Мне попросту не хотелось верить, что люди, с которыми я стоял плечом к плечу под огнём неприятеля, могут отправить меня на жуткую смерть и пытки в подвалах Тайной канцелярии только потому, что я неприятен им как человек. Человек нраву буйного и непристойного, или как там было…

Не то чтоб я верил в людей. Я давным-давно в них разочаровался, и предательство даже самых близких вызовет скорее горькую усмешку, но лучше от этого всё равно не становилось.

Я попытался даже набросать список тех, кто мог бы желать мне смерти. Долго грыз кончик пера, закапал весь лист чернилами, но не смог написать даже одного имени. Дорогу я перешёл многим, но не настолько, чтобы за это убивать.

В итоге плюнул и принялся подбивать ведомости, так, чтобы комар носа не подточил. Подлог служебных документов, чтоб его.

Три дня я не покидал избы.

Хозяйке через Егорку передал, что занедужил животом, и чтоб меня не трогали, а сам обложился документацией и работал от зари до зари, прямо как в старые добрые времена, в авральном режиме, покуда цифры и буквы не начинали плясать перед глазами как чёрные мухи.

Раз в день ко мне стучался Егорка, приносил хлеба, каши в горшке, ещё чего-нибудь. Пытался докладывать последние новости, чем живёт капральство, но я слушал вполуха, пока ел кашу, и он больше новостями не докучал.

— Василь Петрович, может, дохтура тебе позвать? — обеспокоенно спрашивал он.

— Не надо дохтура, так отлежусь, — отвечал я, изображая больного.

— А чего пишешь-то?

— Письма, Егорка, — врал я, и эта ложь выходила легко.

Он уходил, а я думал, что врать своим выходит всё ловчее, и это явно не тот навык, которым следует гордиться.

Работа оказалась муторная, неприятная и тоскливая, как будто я голыми руками вычерпывал солдатский нужник. Требовалось сделать из этого дерьма конфетку, да такую, чтобы проверяющие проглотили её, не задумываясь. Главное, чтобы не попросили добавки.

Ведомость за отход читалась, как настоящий детектив. Вот тут две пушки бросили, потому что лошади пали от нехватки фуража, а фуража не хватало, потому что его разворовали ещё до взятия Мемеля. Вот тут списано пять пудов муки на роту, которая этой муки в глаза не видела. Вот тут солдат Акимов помер, не сказано, от чего, но я знал — он замёрз в одну из ночей во время отхода.

И мне предстояло всё это переписать набело. Так сказать, недуг позорный в подвиг определить.

Перо скрипело по бумаге, и под этот скрип позор превращался в славу. Брошенные в грязи пушки таким образом сгинули в бою, дескать, оставлены на позиции по причине убыли прислуги и лошадей от неприятельского огня. Разворованный фураж стал утраченным при спешном отступлении под натиском прусских гусар, а солдат Акимов теперь геройски пожертвовал собой, до последнего прикрывая отход товарищей.

Получалось складно и правдоподобно, я даже и не подозревал, что у меня открылся такой талант. Слова ложились одно к одному, и ведомости из вороха перепачканных бумажек превращались в реляции, которые не стыдно и государыне подать. Читаешь, и аж дух захватывает от геройства и доблести бравых солдат первого батальона Троицкого пехотного полка.

На второй день пришло искушение.

Встало за левым плечом, тихо, спокойно, вкрадчиво. Я сидел над столбцами убыли и понял одну простую вещь. Батальонные ведомости целиком в моей власти.

Кто там будет проверять, сколько именно муки утрачено «под натиском гусар»? Никто. При всём желании не получится, гусары опись трофеев не дадут. Впиши я десять лишних четвертей, двадцать, никто и не разберёт. А это уже можно легко обратить в звонкую монету у любого маркитанта. Или сукно. Или вообще — фузею, «утопленную на переправе», продать из-под полы, а за хорошую фузею дают столько, сколько я честным трудом не зарабатываю.

Я ведь при всём своём послезнании беден, как церковная мышь. Хожу в обносках, галуны покупал втридорога, да и с новыми заботами расходов прибавилось, тогда как капральское жалованье — курам на смех. А тут… Такая возможность выпадает нечасто, и я вновь почувствовал проклятый азарт. Это золотое дно, это шанс подняться, деньги нужны даже нижним чинам, даже офицерам…

Я уже потянулся обмакнуть перо в чернила, как вдруг остановился.

Потому что стало ясно, что вот она — черта. Сейчас я вынужден прикрывать чужое воровство под угрозой смерти. Тут я по принуждению, мне выкрутили руки. А вот если впишу хоть одну лишнюю четверть муки для себя — всё, финиш. Никто не принуждал, всё сам, по своей воле, в здравом уме и твёрдой памяти.

А кроме того, каждая лишняя строчка — это ещё одна удавка на моей шее. Рамзай и так держит меня за яйца, а припиши я сверху ещё воровство, это будет ещё один крючок, на который я попался, как тот карась. Рамзай, скотина, умный, ворует чужими руками, как раз-таки моими. А если я буду мараться ещё сверх того, ему будет только сподручнее держать меня на крючке.

Так что перо я отложил, прошёлся по избе из угла в угол, подышал, посмотрел на образок в красном углу, и вписал ровно столько, сколько было велено. Свою мохнатую лапу в казну запускать не стал, там и без меня хватает желающих.

Гордиться тут, конечно, нечем. Но черту я себе провёл и через неё не переступил, и то ладно.

К исходу третьего дня первый батальон у меня был чист, как стёклышко, и я унёс толстенные папки обратно в ратушу, премьер-майору Рамзаю.

Он полистал, поверхностно, не вдаваясь в подробности, кое-где поводил пальцем по строчкам, и на его лошадином лице проступило нечто вроде удовольствия.

— Хорошо… Не соврал Далевский, толковый ты парень, — сказал он. — Ступай пока, завтра за следующей папкой придёшь, писарь тебе подготовит.

— Ваше высокоблагородие, — сказал я. — А с доношением что? Уговор был.

— Уговор в силе, — хмыкнул он. — Всему свой черёд, Василий Петрович, управишься с бумагами, там и поговорим. Ступай, говорю.

Ага, так и поверил. Из ратуши я вышел с ясным пониманием, что никакой печки для доношения не будет, покуда я жив и работаю на Рамзая. А как перестану быть ему полезен, тогда, может, печка и сыщется, но уже для меня самого.

Обратно я шёл и думал про второй батальон Троицкого пехотного полка.

Отступали мы все вместе, во втором батальоне творилось всё то же самое. Такой же бестолковый отход, потерянные обозы, пушки, умершие солдаты. Вся армия драпала одинаково, и воровали в ней одинаково, сверху донизу, от генерала и до последнего профоса. С одной только разницей, для первого батальона я хвосты подчистил, а вот бумаги второго батальона никто не трогал, на это я готов был поставить все свои деньги.

Потому что вторым батальоном командовал секунд-майор Морозкин.

Тот самый Морозкин, над которым втихую посмеивались за его доброту, мягкий и совестливый человек, который хлопотал за моё назначение, который во время эпидемии не уехал из полка, а остался со своими солдатами. Которого в батальоне уважали.

Не знаю, воровал ли он сам, скорее нет, не такой он человек, но батальон его драпал вместе со всеми, и убыль в бумагах та же самая, если не больше. А переписывать и подбивать под нужный результат некому.