Танкист. 1941. Том 1 (СИ) - Март Артём - Страница 51

В узкие щели смотровых триплексов не было видно почти ничего, кроме блеклого луча синего маскировочного света от фонарей впереди идущей тридцатьчетверки взводного.

Вокруг стояла звенящая, давящая темнота.

Мы шли в режиме строгой радиомаскировки, и в наушниках моего шлемофона стоял лишь глухой статический треск.

Нервы у экипажа были натянуты до предела. Я прекрасно это чувствовал, хотя сам сохранял спокойствие — до рассвета оставалось всего ничего, а впереди нас ждал пристрелянный немецкий рубеж.

Внезапно у впереди идущего танка загорелся и качнулся тормозной сигнал. Машина взводного, надсадно хрипнув тормозами, замерла прямо на неширокой лесной дороге.

Я мгновенно выжал главный фрикцион, коротко ударил по педалям и поставил кулису коробки передач на нейтраль. «Тринадцатая» глухо заворчала на малых оборотах, слегка накренившись на левый борт.

— Чего там опять? — раздался в ларингофонах хриплый, прокуренный голос ефрейтора Лобова. — Пехота, что ль, дорогу перегородила? Или опять у Савельева кто-то заглох?

Сверху из башни послышался резкий металлический щелчок — Седой откинул броневую крышку и высунулся по пояс наружу, принимая лицом колючий ледяной ветер. Потом он принялся карабкаться наружу.

— Оставаться на местах, — коротко, с хрипотцой в голосе приказал Громов, застегивая полушубок. — Назаров, к пулемету. Лобов, приготовиться. Непонятно, что там в голове колонны случилось. Пойду посмотрю.

Седой бесшумно, как тень, исчез в темноте просеки, захлопнув за собой башенный чемодан.

Внутри замершего танка сразу воцарилась душная радиотишина, нарушаемая только ровным дыханием дизеля.

Бортовое тепло-желтое освещение отбрасывало зловещие тени на наши лица.

Назаров прильнул к прикладу курсового ДТ, жадно всматриваясь в узкий прицел, а Лобов нервно застыл на своей кулисе заряжающего, прильнув к боковому перескопу башни.

Напряжение росло с каждой минутой.

— Вить, как думаешь, мины? — не выдержал Назаров, повернув ко мне обветренное, чумазое лицо. — Немцы могли за ночь дорогу прощупать и летучий дозор выставить.

— Вряд ли, — односложно ответил я, не снимая рук с рычагов. — Пехота бы шуметь начала. Тихо вокруг.

— Да небось мост через речку, — глухо вставил Лобов, нервно поправляя края шлемофона на обмороженных ушах. — Все уж давно говорят — слабый. КВ по нему с трудом перебираются. А навести покрепче наши не успевают.

— Да вроде нет, — сказал Назаров, отпрянув от наглазника прицела. — До моста, по-моему, еще ехать и ехать. Вить, а мотор как? Не греется? А то было дело.

— Нормально, — буркнул я, косясь на тусклые стрелки температурных датчиков. — Температуру держит.

Мы просидели в этой звенящей неизвестности еще минут десять.

Экипаж гадал, перебирая все фронтовые напасти от шального немецкого дозора до поломки трансмиссии у командирского танка, но я помалкивал. Даже и не думал строить лишних предположений.

Вдруг по тяжелой броне лобового люка механика-водителя резко, требовательно постучали — трижды, короткими звонкими ударами.

Я рванул запорный замок, и тяжелая броневая крышка с глухим скрипом откинулась вперед, впустив в тесноту отделения густой ледяной воздух.

В проеме люка, подсвеченный бледным сиянием подмосковного снега, стоял старший лейтенант Громов. Его бесцветные глаза смотрели на меня в упор, остро и собранно.

— Бронин, глуши дизель, — сухо, без уставных экивоков скомандовал Седой. — Бери сумку с инструментом, фонарь и давай за мной. Нужна твоя помощь.

Глава 23

Я шёл следом за тёмной в ночной хмари фигурой Седого по наезженной, хрустящей наледи, которую втоптали в дорогу многочисленные гусеницы наших танков.

Морозный воздух после душной сырости танкового нутра казался колючим и чистым. От него сразу перехватило дыхание.

Вдоль узкой лесовозной просеки, хмуро и грозно уставившись стволами орудий в ночную темноту, замерли машины батальона майора Полуянова.

Танки стояли с приглушёнными, ворчащими на малых оборотах дизелями, и над их кормовыми жалюзи лениво клубились сизые облачка выхлопа и пара.

В самой голове колонны, застывшей на дороге длинной и чёрной железной змеёй, у головной тридцатьчетвёрки какого-то взводного царила суетливая, нервная кутерьма.

В блёклом, мертвенно-зеленоватом свете армейских фонариков у открытого трансмиссионного люка копошились несколько человек. Их замазученные комбинезоны казались чёрными пятнами на фоне девственно-белого подмосковного наста.

— Ну что там у вас, Палыч? — Седой ускорил шаг, когда мы подошли к застрявшей машине. — Не разобрались⁈

— Разбираемся! — отозвался один из танкистов, работавших на броне. — Комбат подгоняет!

— Увёл первую роту дальше, — поддакнул другой голос. — Ротный с первым взводом тоже ждать нас не стал!

Седой промолчал, но услышал, как он недовольно засопел. Два взвода нашей второй роты средних танков остались замкнутыми на лесной дороге повреждённой машиной — ни объехать, ни двинуть дальше.

— Стой здесь, — бросил он мне, а сам быстро зашагал к кучке командиров, стоявших перед носом застрявшей машины.

В рокоте двигателей сложно было разобрать, о чём они говорят. Однако, судя по тому, как активно там кто-то размахивал руками, шёл какой-то спор, если не ссора.

Я поджал губы. Глянул на застывшую тридцатьчетвёрку. Ждать не стал, сразу пошёл к парням, что ею занимались.

— Что, мужики? Капризничает девчонка? — бросил я.

Танкисты, работавшие на броне, нервно рассмеялись.

— Строптивая, сил нет никаких! — бросил один.

— Чёрт бы её побрал такую, — проворчал другой.

Вдруг из-за броневого козырька кормы медленно поднялся пожилой танкист, шумно вытирая грязный лоб рукавом.

Я почти сразу узнал его грузную, крепкую фигуру и тяжёлые черты лица.

— Опаньки… Глянь, Петька, Витька наш! — Сидорыч по-свойски, тепло улыбнулся мне, и в его глазах проступило настоящее, искреннее облегчение. — Выдюжил-таки в лазарете, чертяка! А мы уж думали, особисты тебя совсем в тыл упекли!

— Чего? Кто⁈ — откуда-то из-под борта танка вынырнул и другой.

По долговязой фигуре я узнал Петьку.

— Оба-на! — разулыбался он и бросил ведро. — Ты гляди!

— Живой я, живой, мужики, — негромко хмыкнул я, подходя к ним и ставя тяжёлую сумку прямо на обледенелую полку гусеницы. — Что у вас тут стряслось? Чего стоим?

— Да кулису на коробке заклинило, мать её за ногу, — в сердцах сплюнул Сидорыч и со злостью швырнув засаленную ветошь на броню. — Метель сильная была, солярку заливали торопливо, ну и загнали, видать, ледяную крошку под тяги. Молодой мехвод с перепугу рванул рычаг со всей дури, ну и включились одновременно две передачи подряд.

Он сплюнул.

— Мехвод, — вклинился Петька, понизил голос и покосился на работающих на броне мужиков, — молодой, только два месяца как с училища. Вроде как с отличием закончил! А что толку от этого отличия, когда вот такие дела творятся?

— Ты давай, — Сидорыч покосился на заряжающего Петьку, — кончай злословить. Сам, что ли, не без греха?

Петька забубнил что-то себе под нос, но смолчал.

— В общем, — продолжал Сидорыч, — ведущие колёса намертво заблокировало, машина стоит как вкопанная, с места не сдвинуть. Ремонтников из РТО бог его знает, сколько ещё ждать.

— А стоять нельзя, — поморщился Петька, — у нас фора — час! Остальных догонять придётся!

Пока Сидорыч хрипло расписывал мне прелести заклинившей трансмиссии, а Петька жаловался на ситуацию, из темноты просеки к нам торопливо подтянулись Назаров и Лобов.

Видать, не выдержали, бросили прогрев и прибежали следом за командиром. Старший сержант Назаров подошёл, поздоровался с мужиками. Оказалось, он неплохо знал их. Ефрейтор Лобов хмуро застыл у самого борта танка, пряча руки в карманы.

Вдруг его бычья шея напряглась, он подался вперёд, всмотрелся в одного из копошащихся на броне мехводов.