Танкист. 1941. Том 1 (СИ) - Март Артём - Страница 49

Командир танка обернулся ко мне. В его взгляде проступило злое, мстительное удовлетворение.

— Слыхал, Бронин? Машина к маршу подготовлена плохо, — он зыркнул на Назарова и Лобова. — На дне баков ледяная жижа стоит. Прямо у топливоприемников. Боевой приказ тебе.

Он приподнял подбородок и глянул на меня свысока. Я даже не пошевелился под его холодным взглядом.

— Марш под танк, — продолжал Седой. — На днище лючки вскрывай, сливай всю ледяную воду и отстой до чистой солярки. Голыми руками, через ветошь, чтоб ни одной капли в системе не осталось. Сделаешь — пойдешь спать в землянку. Не справишься, упустишь воду в ТНВД — я Полуянову лично рапорт отдам, что по твоей вине машина к бою не готова.

Я молчал, глядя на него.

— Вопросы есть? — хрипловато спросил он.

Я злобновато хмыкнул. Что, командир? Надеешься, что не справлюсь? Надеешься, что вылезу из-под машины никакой, чтоб у тебя повод был меня кем-нибудь другим заменить? А что у Седого есть мне замена, на которую он сам рассчитывал, я почти не сомневался.

Ну что ж. Раз хочешь поиграться в эти игрушечки. То давай поиграемся.

— Вопросов не имею, — ответил я. — Есть, слить воду и подготовить машину к бою.

— Ну и славно, — бросил Седой. Потом обернулся к остальным танкистам. — А вы двое, слушайте вот какую мою команду: один — марш в блиндаж, спать. Второй в танке дежурит и держит машину теплой перед маршем. Меняетесь через тридцать минут. Выполнять.

Лобов и Назаров ошарашенно переглянулись.

Сливать воду со дна уже заправленных баков, да еще на лютом морозе, когда ключи примерзают к коже, а металл обжигает руки хуже огня — это был каторжный, по-настоящему тяжелый труд.

Да еще такой, который мне придется выполнять по их вине.

Конечно, я и не думал о том, чтобы обижаться на танкистов. В этом просто не было смысла. Если б даже они проверили баки, я уверен, что Седой нашел бы мне другое занятие. Да к тому же таким своим ходом он надеялся посеять у меня в душе неприязнь к остальному экипажу. Чтоб я сам на другую машину стал проситься.

Да только со мной такое не пройдет. Приказ комбата есть приказ. И если Седой хочет норовами помериться, уж это я с радостью.

Без единого слова я расстегнул латунную бляху ремня, снял свой новый, теплый верблюжий ватник и остался в гимнастерке, ватных штанах и трикотажном теплом нательном белье на тридцатиградусном подмосковном морозе.

Кожа мгновенно покрылась гусиной кожей от ледяного укуса ветра, но я даже не вздрогнул.

Тяжелая верхняя одежда не должна была впитывать мазут, стеснять движений и мешать протискиваться в узкие технологические лючки машины.

Я хладнокровно повернулся к Седому спиной, взял ключ и полез под ледяное стальное брюхо тридцатьчетверки.

В этом узком пространстве я с трудом подстелил себе ватник на промерзшие еловые ветки и наст, улегся сверху, чувствуя, как над самым моим носом нависает мертвая, многотонная плита нижнего бронелиста.

Металл дышал могильной стужей. Стоило случайно коснуться брони обнаженной кожей, как ее тут же обжигало, словно каленым железом.

В кромешной лесной темноте под танком невозможно было разглядеть даже собственную ладонь.

Я на ощупь отыскал круглую заглушку левого технологического лючка на днище.

От ледяного мазута и застывшей грязи болты закисли намертво. Я перехватил торцевой ключ заиндевевшими пальцами, уперся ногами в мерзлый грунт капонира и попытался сорвать резьбу.

Ключ сорвался, со звоном ударив меня по суставам. Пальцы мгновенно потеряли чувствительность, превратившись в негнущиеся деревянные колышки.

В этот момент над головой, внутри танка, утробно и тяжело заворчал дизель В-2К — это Назаров заступил на свой черед марш-прогрева.

Лобов и Седой ушли.

Спустя минут пятнадцать работы я услышал, как мотор заглох, а лобовой люк мехвода со скрежетом откинулся вперед, и радист выбрался наружу. А потом под танк пробился тусклый, мертвенно-синий луч его фонаря.

Иван Назаров, пристроив жестяную коробочку фонарика на пуговицу своего комбинезона, светил мне прямо на руки, помогая ориентироваться в этом узком стальном гробу под днищем.

— Ты там чё делаешь? Не видно ж ни хрена! — удивился Назаров.

— Лезай в машину, — невозмутимо ответил я, почти вслепую нащупывая очередную гайку лючка, — погрейся, пока время есть.

— Да чего ты там в темноте сделаешь-то, а? — спросил он.

— В лицо не свети. Слепишь.

Назаров заморочился, заглядывая под танк. Свет фонарика сдвинулся сильнее. Теперь светил он не на локти и лицо, а более или менее на руки.

— Может, помочь? Или ты будешь гайки по памяти крутить? — разулыбался он.

Я не ответил. Ловко нащупал и накинул ключ на новую гайку, до которой свет не доставал. Напрягся и стал срывать ее.

Улыбка быстро сошла с лица радиста, когда он увидел, с какой ловкостью, почти в темноте, я работаю с ключом.

Столько лет эти гайки крутить… Тут меня разбуди, полусонный справлюсь.

Радист еще некоторое время за мной наблюдал, но вскоре не выдержал.

— Да ну его к чёрту! — плюнул Назаров, тоже протискиваясь под танк. — Это что ж получается? Ты будешь тут задницу морозить перед боем, а мы в блиндаже спать? Не дело! Давай хоть чем помогу!

— Справлюсь, — сказал я, осиливая очередной болт. — Все нормально, Ваня. Иди отдыхай. Сон на войне — тоже служба.

— Да ну, ты чё? — удивился он. — Разве так можно? Давай хоть чем-то помогу!

Я вздохнул, обратил к нему свое лицо. Назаров, полувлезший под танк, уставился на меня полным удивления и какой-то совестливой досады взглядом.

Я вздохнул. Мда. Не сиделось советскому человеку на месте, когда другие рядом работают.

— Значит, — я хмыкнул, — не уйдешь?

— Не уйду!

— И Седого не боишься?

— Ну… — Он замялся. — Нет. Не боюсь.

— Ладно, — я улыбнулся. — Хочешь помочь — откручивай пробки сверху. И фонарь оставь. Тут болт намертво прикипел, хрен провернешь.

— Ага! — радостно разулыбался радист, снимая фонарик с пуговицы и пристраивая его поровнее к катку, — щас будет сделано!

Назаров исчез. Наверху послышалось копошение и звон инструментов. Спустя еще немного времени — глухой стук — это радист принялся отбивать болты бака ото льда.

Когда он наконец открутил горловины баков, в систему наконец получил доступ воздух.

Но пробка на днище все равно не поддавалась. Я прекрасно понимал, что сил в моем новом, совсем еще молодом теле просто не хватало, чтобы сорвать каленый советский болт, схваченный сорокаградусным морозом.

Я уже думал, как в таких условиях приспособить рычаг подлиннее, чтобы наконец сорвать болт, как вдруг тяжелый лапник у края капонира хрустнул, и на дно ямы полез еще один человек.

Под днище танка заглянуло широкое, угрюмое лицо заряжающего.

Ефрейтор Трофим Лобов вообще-то должен был спать в теплом блиндаже, но уйти почему-то не смог.

— Чего? — глянул я на него, повернув голову. — Шлемофон не отдам. У самого уши мерзнут.

Он нахмурился.

— Да не нужен мне твой шлемофон.

— Неужели? — я хмыкнул. — Я уж думал, ты решил и меня потрясти.

Он недовольно заматюгался себе под нос, но тихо, надеясь, видимо, что я не услышу.

— Я тут не для того пришел, чтоб тебя трясти…

— А я думал, — иронически заметил я, — хочешь еще разок удачу попытать.

— Вредный ты, как заноза, — бросил он хрипло и как-то обидчиво. — Я вообще-то…

Он замялся, как бы не решаясь заговорить дальше.

— О! Трофим! А ты чего не спишь⁈ — заметил его наконец Ваня-радист. Голос его донесся откуда-то с брони. — Седой же приказал…

— Знаю, что он приказал, — промычал Лобов, подняв голову к радисту. Потом заряжающий снова посмотрел под танк, на меня, и добавил: — Помощь нужна?

— Не… — осматривая ключ, сказал я.

Лобов нахмурился.

— Эт еще почему? Сам будешь тут, под ледяной броней корячиться?

— От шкурников помощь не принимаем, — с ухмылкой бросил я, даже не глядя на Лобова.