Танкист. 1941. Том 1 (СИ) - Март Артём - Страница 48

Мы остались вдвоем с Лобовым в тесноте забронированного нутра танка.

Дизель В-2 за перегородкой трансмиссии тяжело, утробно урчал на малых оборотах, согревая густое масло в картере перед выходом.

От этого мерного, плотного рокота листы броневого пола и ящики-укупорки нервно дрожали под нашими ногами. Из щелей моторного отсека тянуло густым жаром разогретого моторного масла и сырой солярой.

Я сидел на жестком железном сиденье механика-водителя, положив ладони на холодные ломины рычагов. Желтоватый свет внутри боевого отделения был, само собой, выключен ради маскировки — под потолком, на ремешке у казенника пушки, тускло горел все тот же фонарик, переключенный Назаровым на блеклый синий светофильтр.

Его мертвенное, синеватое сияние едва выхватывало из темноты контуры приборной панели и пазы пулеметных ячеек.

Наконец стрелка температурного датчика замерла на нужной отметке. Я потянул на себя рычаг подачи топлива, и дизель, сделав напоследок тяжелый, хриплый выдох, наглухо заглох.

В наступившей внезапной тишине остывающего железа стало отчетливо слышно, как ефрейтор Лобов на месте заряжающего тяжело, прерывисто дышит.

Я повернул голову, всматриваясь в синие сумерки башни. Здоровяк сидел на снарядном ящике, согнувшись в три погибели, и судорожно прижимал грязную брезентовую рукавицу к левому уху.

Его грубая физиономия кривилась от лютой, невыносимой муки.

— Че? Уши застудил? — спросил я суховато.

Лобов зыркнул на меня холодным взглядом. Но не ответил. Вместо этого принялся стягивать рукавицы. Потом достал откуда-то из кармана грязную тряпку. Приложил к уху.

Я вздохнул.

«Ой дур-а-а-а-к», — подумалось мне.

Я спокойно дотянулся до своей брезентовой сумки, стоявшей на полу корпуса, развязал узел мешковины и вытащил оттуда не новую, но добротную ушанку, которую мне пожаловал еще парень-конвойный, когда мы с ним задружили и ему не понравилось, что я без головного убора.

Я развернулся на сидении и без лишних слов швырнул шапку в чумазую грудь ефрейтора.

— На, держи, Лобов, — ровным, веским тоном проговорил я, упираясь локтями в колени. — Как ни крути, а потеплей шлемофона будет.

Лобов от неожиданности вздрогнул, перехватил шапку огромными пальцами, но стоило ему при синем свете фонаря рассмотреть вещь, как на его лице моментально появилось мрачное выражение. Ефрейтор злобно оскалился, скомкал шапку в кулаке и сделал такой вид, что сейчас швырнет мне ее обратно:

— Не надо мне от тебя ничего, найденыш!.. — глухо, сдерживая дрожь в голосе, процедил он сквозь зубы. — Сам как-нибудь обойдусь… Не барин, перетерплю.

С этими словами он бросил мне шапку обратно.

Я поймал ее на лету, даже не шелохнувшись, и посмотрел на него свинцово-тяжелым взглядом.

— Значит, ефрейтор, слушай сюда, — жестко, на одной ровной ноте сказал я, и в тесноте Т-34 мой голос прозвучал как приказ. — Мне на твою гордость плевать с высокой колокольни. Но завтра в этой железной коробке от тебя жизни троих человек зависеть будут. Если ты из-за своих больных ушей отвлечешься или снаряд от боли выронишь — мы сгорим за три секунды, и нас из этого корпуса по кускам вынимать будут.

— Да без сопливых разберусь, — снова огрызнулся он.

Некоторое время мы с ним глядели друг на друга волком.

— Ну как знаешь, — проговорил я, не сводя с него глаз. Потом отвернулся.

Еще какое-то время заряжающий пыхтел и скрипел зубами от боли. Потом тихо позвал.

— Найденыш…

— Меня Витей звать, — не оборачиваясь проговорил я.

Лобов зло засопел. Что-то попыхтел себе под нос.

— Ладно… Витя… Давай свою шапку.

Я хмыкнул. Обернулся. Со значением посмотрел на упрямого заряжающего.

— Что, уши все-таки дороже гордости?

Он ничего не сказал. Лишь недовольно и как-то сконфужено отвел глаза. Вздохнул.

— Ладно, — я достал шапку. Кинул ему. — На. И на будущее…

Парень поймал шапку. Быстро стянул свой шлемофон и тут же жадно напялил ее на голову. Завязал тесемки поплотнее.

— И на будущее, — продолжал я, — если прижало, не обязательно людей вокруг себя трясти. Можно просто взять и помощи попросить.

Я отвернулся. Добавил:

— Все мы тут товарищи друг другу, а не абы кто.

Тяжелый хруст обледенелых еловых веток снаружи капонира заставил Ивана Назарова, только что спустившегося в люк с замасленным шлангом, мгновенно притихнуть.

В проеме лобового люка показались знакомые яловые сапоги, шаг за шагом спускающиеся по земляным ступеням капонира.

В отделение управления, неся с собой крепкую волну табачного перегара, заглянул старший лейтенант Громов.

Седой был злее черта. Это я сразу понял.

Видать, разговор в блиндаже у Петра Васильевича Полуянова закончился для него полным поражением.

Я прекрасно понимал, что комбат наотрез отказался убирать «найденыша» из экипажа тринадцатой машины. Опершись руками в тяжелых теплых рукавах своей дубленки о холодную броню, он заглянул в тесноту отделения управления.

Потом командир танка уставился на меня своими холодными серыми бесцветными глазами. Взгляд этих глаз показался мне таким, будто бы они уже успели к его тридцати пяти годам по-стариковски выцвести от всего того, что пришлось увидеть опытному танкисту.

Лицо его в синем маскировочном свете фонаря казалось бледной, каленой маской, сделанной из цветной безжизненной глины, а белые седые пряди уродливо выбивались из-под сдвинутого на затылок шлемофона.

В глазах его поблескивала холодная злость.

Оба мы понимали, что Полуянова ему не перешибить, и от этого бессилия его командирское самолюбие явно требовало немедленного, жесткого реванша.

Седой собирался сломать меня психологически, подчинить своей воле прямо сейчас, до рассвета.

— Ну что, Бронин, — тихо, с неприятной леденящей хрипотцой в голосе процедил старший лейтенант Громов сквозь зубы. Потом гулко похлопал рукой в тяжелой рукавице по броне танка. — Комбат с какого-то черта считает, что ты у нас спец великий. Машинку его любимую из-под немца вытянул. Ладно. Посмотрим, какой ты технарь на деле. Прям щас посмотрим. Вылезай из люка. И слушай мои приказания.

Глава 22

Я еще несколько мгновений заглядывал в глаза Седому. Потом, не сказав ни слова, принялся выбираться наружу.

Старший лейтенант отошел от танка, давая мне место.

Когда я спрыгнул на землю, Седой спросил у стоявших рядом Лобова с Назаровым:

— Назаров, Лобов, — повернулся он к ним, — заправку закончили?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, баки под завязку набили, — поспешно отозвался радист, выдыхая облачко теплого пара на морозе.

— А водяной отстой из баков перед заливкой слили? — Седой резко прищурился, и его глаза недобро сузились.

В капонире повисла тяжелая, неловкая тишина.

Назаров переглянулся с ефрейтором Лобовым, и оба парня заметно замялись, переступая с ноги на ногу. Лобов даже судорожно поправил свою ушанку, пряча глаза.

— Так мы… товарищ старший лейтенант… — Назаров растерянно поправил шлемофон. — Мы ж не так давно баки чистили, еще перед прошлым маршем… Думали, пронесет. Да и солярка в бочках вроде чистая шла…

— Пронесет, значит… — Седой похолодел голосом так, что казалось, оба танкиста аж попятятся от страха. — А что, если не пронесет? А? Назаров? Что, если на марше дизель хапнет этой ледяной каши, форсунки забьются — и встанет тринадцатая машина посреди чистого поля мишенью для немецких пушек? А?

— В-виноват, — пробурчал Назаров.

— Виноват, товарищ старший лейтенант, — хрипловато добавил Лобов.

— Разрешите устранить? — спросил радист и вытянулся по струнке.

Лобов же, даже не спрашивая разрешения, уже пошел к машине и взял с надгусеничной полки ключ.

— Отставить, — бросил старший лейтенант, едва заряжающий поднял инструмент с брони.

Оба танкиста — и Лобов, и Назаров — замерли без движения.