Танкист. 1941. Том 1 (СИ) - Март Артём - Страница 42

— А? Что? — Таня как-то странно округлила глаза от удивления.

Её улыбчивое, симпатичное и раскрасневшееся от мороза лицо вмиг посмурнело.

— Ту девочку?

— Да. Её не было в блиндаже, — пожал я плечами. — Никто из парней не знает, куда она девалась.

Лицо Танино теперь просто потемнело. Девушка опустила глаза.

— Дело в том, — она помялась немного, сглотнула. — Дело в том, что её не перевели.

Я нахмурился.

— Так, — поджал я губы. — И где ж она делась?

Глава 19

Таня погрустнела, опустила глаза и принялась носком своего валенка ковырять обледенелую корку на тропинке.

На ее щеках проступил густой румянец, и непонятно было, дело только в морозе, или же мой вопрос по-настоящему обеспокоил ее.

Я решил, что дело именно в вопросе, ведь видел, как она явно подбирала слова, чтобы ненароком сказать что-нибудь не то.

— Увези ее, Витя, — тихо, со вздохом произнесла она, с трудом обнимая свои широкие от пуховика локти. — На рассвете санитарный обоз ушел до железнодорожной станции, а там всех тяжелых и беженцев в тыловой эвакогоспиталь определили.

Я молчал, глядя на девушку. Таня мялась, будто бы не решаясь глядеть мне в глаза.

— Доктор сам документы подписывал. Состав идет прямиком в Поволжье, в город Ульяновск, — она шмыгнула носом, но тут же поторопилась продолжить, словно бы желая сгладить углы этой колючей новости: — Там госпитальная база огромная, детские распределители работают, снабжение хорошее. Не переживай, доктор обещал, что там ее точно выходят, поднимут на ноги. В тылу сейчас спокойнее, кормят сытно.

— Ульяновск, значит, — повторил я вслух. — Ну ладно. Хорошо.

Я стянул танкошлем, провел ладонью по затылку, приглаживая примятые шлемофоном волосы. Надел обратно.

Таня тем временем сделала шаг вперед по снегу, придвинувшись ко мне почти вплотную. От нее пахло земляничным мылом и чистым хлопком.

Она робко протянула руку, коснулась пальцами замасленного рукава моей новой верблюжьей телогрейки и тут же отдернула ладонь, смутившись своей смелости. Глаза ее блестели, дыхание стало частым и каким-то прерывистым на холоде.

— Витя, я ведь… я ведь поблагодарить вас хотела, — ее голос задрожал, она смотрела на меня снизу вверх, и в ее светлых зрачках появилось столько девичьего, беззащитного тепла, что мне показалось, из глаз ее вот-вот брызнут слезы. — За вчерашнее. У нашего блиндажа. Помните?

— Помню, — тихо ответил я.

— Симонов этот… младший лейтенант… — она прочистила горло. — Я знаю, он неплохой человек. Но…

Я молчал.

— Он ведь проходу мне не давал, за руки хватал. Работать мешал. Если бы не вы… — она осеклась. — В общем… Не нравился он мне. По-человечески не нравился.

— Понимаю.

— А сегодня утром я его на поляне видела, — голос Тани стал тише. В нем зазвучали обиженные нотки. Казалось, будто бы девушка ожидала от меня совсем других слов. — Он на меня даже не посмотрел, мимо прошел, только зубами скрипнул. И все.

— Я рад, — улыбнулся я сдержанно, — что у вас, Таня, все налаживается.

Девушка улыбнулась, ее лицо озарилось каким-то внутренним, робким светом.

Она сунула руку в глубокий карман своего ватника, достала оттуда небольшой бумажный сверток и протянула его мне. Руки ее сильно дрожали на морозе, бумага шуршала в тишине лесной просеки.

— Вот, возьмите, пожалуйста, — тихо проговорила она, суя сверток мне прямо в брезентовую рукавицу. — Это сахар колотый, я у старшего фельдшера из пайка выпросила. Вам в дорогу надо, завтра ведь опять в бой. И еще… я рукавицы вам теплые свяжу, шерстяные. Чтоб под броней руки не мерзли.

— Спасибо, — тихо бросил я. — Но у меня уже есть.

— Нет, я свяжу, — настояла девушка, по-смешному сердито сдвинув бровки. — В этих, небось, пальцы коченеют на ветру. А в моих никогда таких не будет! Вот увидите! И потом, должна же я вас как-то отблагодарить за вашу помощь?

Я хмыкнул. Потом вздохнул.

— Ладно. Спасибо вам, Таня.

— Вы только вернитесь, ладно? — с наивной строгостью сказала она.

— Куда ж я денусь? — улыбнулся я.

— Нет-нет! Пообещайте! Знаете, сколько у нас молодых ребят танкистов домой не… — Она осеклась. Поджала губки и тихо продолжила: — Пообещайте, что вы из любого боя вернетесь. А иначе, как же я вам ваши варежки отдам?

— Хорошо, — бросил я, немного помолчав. — Я вернусь.

— Дайте честное слово!

— Честное слово, — улыбнулся я.

Девушка не ответила. Она опустила взгляд, переступила с ноги на ногу, разминая у груди свои одетые в варежки ручки.

Я держал в руке тяжелые куски сахара и молчал. Молчал, потому что прекрасно видел — передо мной стояла чистая, влюбленная девчонка, которая смотрела на меня как на своего единственного защитника.

Сколько лет живу, а до сих пор удивляюсь, как просто бывает запасть какой-нибудь молодой девчонке в душу.

Но западать я не хотел. Не хотел, потому что она не заслуживала ни по кому тосковать.

Я прекрасно знал, знал, как горят тридцатьчетверки и как плавится каленая сталь под ударами тяжелых немецких пушек.

Знал, насколько тяжело выбраться из подбитого танка, когда вокруг кипит бой.

И не хотел давать ей ложную надежду. Не хотел, потому что считал, что крутить романы здесь, в этом месте, в это время, да еще и с такой молоденькой девчонкой, которой едва восемнадцать лет стукнуло, было бы чистейшим, эгоистичным скотством.

Завтра я могу остаться в обгоревшем корпусе, где-нибудь в чистом поле. И что же с ней будет тогда?

Нет. На такой жестокий шаг я пойти не могу. Я не должен так поступать. Не должен именно потому, что я чувствовал, как реагирует мое молодое, полное гормонов тело на приближение такой красавицы.

Но разум мой всеми силами протестовал против всяких романов.

Не сегодня. Не здесь. Не сейчас.

Пока что было слишком рано.

— Спасибо за сахар, Таня, пригодится, — я спрятал сверток в глубокий карман ватника и вежливо, но твердо отступил на полшага назад по снежной тропинке, разрывая эту интимную дистанцию. — А насчет рукавиц — ты все же лучше Степану Коровьеву свяжи. Ему нужнее после ранения. Мне Кузовок на складе такие краги выдал, что никакой мороз не возьмет. Видала, какая кожа толстая?

Таня замерла, заметно побледнев. Ее улыбка мгновенно угасла на обветренном лице.

— Но вы обещали вернуться…

— Обещал, — я кивнул. — И вернусь. Обязательно вернусь проведать вас в следующий раз.

Она все поняла.

Мой холодный тон выставил между нами невидимую, но глухую стену. Она кивнула, с трудом сглотнув подступивший к горлу комок, и повернулась обратно в сторону заснеженной двери блиндажа санчасти. Взяла пустые, без снега ведра.

Ей не нужно было возвращаться в блиндаж. Ей хотелось скрыть дрожащие губы.

— Ладно, Бронин… — глухо бросила она, не оборачиваясь. — Идите. У доктора скоро обход. Посторонним у лазарета находиться не положено. Да и ведомости мне заполнять надо.

Я молча подхватил свою сумку и пошагал по обледенелой тропинке прочь.

Я толкнул тяжелую, обитую заскорузлым армейским одеялом дверь штабного блиндажа.

Внутрь сразу ворвалось широкое облако морозного пара, которое лениво поползло по земляному полу, смешиваясь с едким махорочным дымом.

В землянке стоял густой, тяжелый дух обжитого военного жилья. Пахло паленым березовым хворостом, застоялым солдатским потом, сырой землей и оружейным маслом.

Воздух казался сухим, горячим, отчего мои обветренные щеки сразу запылали, закололо в кончиках ушей.

Командир батальона майор Пётр Васильевич Полуянов сидел в самом центре землянки за массивным столом, сколоченным из толстых сосновых плах.

Локти его упирались в засаленную топографическую карту, углы которой были прижаты стреляными гильзами крупнокалиберного пулемета.

Широкие плечи комбата под потертой кожаной курткой казались монументальными, огромными. Большие замазученные пальцы лениво сжимали обрубок химического карандаша, который оставлял на бумаге жирные синие стрелы.