Танкист. 1941. Том 1 (СИ) - Март Артём - Страница 43

При моем появлении он даже не поднял головы. Его суровое лицо с глубокими складками у рта оставалось неподвижным и каменным. Только желваки на челюсти едва заметно заходили ходуном под заросшей щетиной кожей.

Я притворил за собой дверь, сбросил брезентовую сумку на патронный ящик у порога и вытянулся по стойке «смирно». Жесткое сукно нового верблюжьего ватника плотно облегало плечи, резина калош Кузовка тихонько скрипнула по земляному настилу.

— Товарищ майор, красноармеец Бронин по вашему приказанию прибыл, — доложил я максимально спокойным, ровным тоном.

Полуянов медленно отложил карандаш. Потом тяжело откинулся на спинку колченогого деревянного стула, который жалобно хрустнул под его весом.

Глаза майора, воспаленные от хронического недосыпа, медленно поползли по моей фигуре.

Он окинул взглядом мои новенькие белые чесанки, кожаный ремень, чистые черные петлицы гимнастерки. Лицо его выражало глубокое, преднамеренное недовольство.

Казалось, в этом массивном, грузном человеке уже нельзя было узнать того улыбчивого добряка, которым я увидел его еще в полдень.

Вид мрачного взгляда и лица комбата заставил меня насторожиться. Я не знал, зачем он вызвал меня к себе. Однако явно почувствовал — что-то тут было не так.

— Пришел, значит… — глухим, утробным басом проговорил Полуянов. — Бронин.

Я промолчал. Весь напрягся, превратившись в слух и зрение. Не тая своего взгляда от комбата, я внимательно рассматривал его, пытаясь угадать намерения командира.

— Нашелся, значит, грамотей на мою голову, — выдохнул он вдруг. — Ты мне вот что скажи, найденыш. Ты че с моей машиной сделал? Во что КВ превратил?

— Надо полагать, — мрачно ответил я, — следовало оставить танк фашистам?

— Ну-ка молчать, найденыш, — неожиданно зло прошипел Полуянов. — Броня — дырявая, мотор на ладан дышит, — покачал он головой, — мне теперь в лепешку надо расшибиться, чтобы танк в строй вернуть…

Я молчал, заглядывая в глаза командира. Молчал и думал, что такая перемена в его настроении выглядит очень, ну прямо-таки очень подозрительно.

Полуянов засопел так, будто мое молчание действовало ему на нервы. А потом взял да и хлопнул по столу широкой ладонью изо всех сил. Да так, что гильзы аж подскочили, зазвенели, а одна и вовсе улетела на пол.

— Чего молчишь, красноармеец⁈ Отвечать на поставленный вопрос! — завопил он.

Я даже бровью не повел. Так и остался стоять, как стоял. Только засопел.

— Разрешите обратиться, товарищ майор, — вместо ответа спросил я.

— Чего? — он нахмурился. Искоса глянул на меня.

— Еще утром вы обещали представить всех нас к наградам. А теперь решили выволочку мне устроить? — холодно проговорил я. — Так ответьте же. Чего изменилось-то?

— Ты мне зубы не заговаривай, Бронин! — рявкнул он, и от этого крика сосновый накат потолка, казалось, едва заметно вздрогнул. — Надо, значит, изменилось!

Он нахмурил кустистые брови:

— Или ты думаешь, я не знаю, какие у тебя с младшим лейтенантом Симоновым были отношения? Думаешь, мне младший политрук не доложил, как ты косо на него смотрел всю дорогу⁈

— Думаю, — на моем лице не дрогнул ни один мускул, — что не доложил.

— Чего⁈

— А чего ему было докладывать? — кивнул я Полуянову.

Полуянов замолчал. Засопел. Потом сплел на животе толстые мозолистые пальцы.

Я же просто смотрел на комбата и чувствую, как губы мои непроизвольно складываются в легкую, хитроватую ухмылку. Этот напор командира-самодура меня совершенно не пугал. Насмотрелся я на таких офицеров еще в Афгане, когда они перед боем специально проверяли младший командный состав на излом.

Полуянов не был злым, он просто щупал мой стержень, проверял, поплыву я от страха перед командиром или устою на ногах. Вот только зачем? Для чего ему все это было надо? Зачем ему испытывать простого красноармейца, от которого зависит гораздо меньше жизней, чем от командира?

— Рапорты младшего лейтенанта Симонова и уж тем более младшего политрука Линькова, товарищ майор, вы уже точно прочитали, — спокойно произнес я, сделав небольшой шаг к столу. — И там написано, что красноармеец Бронин действовал согласно тактическому приказу командира. Так какие у вас ко мне вопросы? Хотелось бы услышать конкретнее.

Полуянов замер на полувздохе. Его багровое лицо медленно приняло свой прежний, обычный оттенок, а в глубине уставших глаз проступила редкая, одобрительная ухмылка. Он почесал своими толстыми пальцами щетину на щеке, шумно выдохнул воздух через нос и выпрямился на стуле.

Сейчас, как ни странно, комбат выглядел довольным.

— Ишь ты… — проворчал он уже тише, косясь на карту. — Иные командиры, как рявкну, чуть из портянок не выпрыгивают. А ты, вот, прямо так и стоишь. Не боишься, что ли?

— А мне есть чего бояться? — спросил я негромко.

Он хмыкнул.

— Меня. Комбата своего.

Я ухмыльнулся, уже раскусив его задумку. Это был хитрый тест на стрессоустойчивость. Но для чего? В танке, да в бою, страху можно набраться выше крыши. Так зачем еще и это? Тем более персонально мне.

Нет… Он меня точно проверяет. Оставалось лишь узнать, с какой целью.

— Завтра, — продолжал тем временем комбат, — нам предстоит прорывать пристрелянный рубеж под Холмогорками. Там маневр нужен, скорость бешеная, железная дисциплина внутри коробки. Желторотый боец на рычагах — это верная смерть для экипажа.

Комбат замолчал, потянулся к карману куртки, достал плоскую коробочку спичек и кисет. Принялся скручивать самокрутку. При этом он явно подбирал слова для главного тактического хода в этой беседе.

Я внимательно наблюдал за движением его рук и спокойно продумывал, что могу ответить на следующий выпад.

— Как думаешь? — бросил он на меня. — Сдюжишь? Жарко там будет, как в аду.

Я сделал еще один короткий шаг вперед, уперся жесткими пальцами в край дубового стола и посмотрел Полуянову прямо в глаза. Время недомолвок вышло.

— Вы ведь сейчас просто хотите понять, куда меня девать, товарищ майор? — спросил я прямо, без уставных экивоков. — Так?

Пётр Васильевич замер с самокруткой в пальцах. Он медленно поднял голову, уставился на меня своим тяжелым, оценивающим взглядом, а затем на его лице проступила широкая, честная ухмылка. Он бросил самокрутку на карту.

— Да, хочу, — выдохнул он, шумно расправив грудь под кожаной курткой. — Хочу понять, Бронин. Батальон у меня измотан, людей не хватает. И в бой тянуть придется всех, кто есть.

— А я отсиживать долго и не собирался, — я кивнул.

— Это хорошо, — выдохнул комбат, довольно покивав. — Очень хорошо.

— И что же вы решили, Петр Васильевич? Куда вы меня распределяете?

Полуянов поджал губы, его пальцы снова потянулись к сигарете. Он взял ее. Закурил.

— Это ты верно понял, — сказал комбат, — что я тебя проверял. Смотрел, каким звоном ты обзовешься, если по тебе крепко ударить.

— Пётр Васильевич, — я покачал головой, — прошу вас, хватит этих экивоков. Давайте уже заканчивать, а? А то жрать хочется, сил нету.

Полуянов заулыбался, а потом и вовсе рассмеялся, чуть не выронив из губ сигарету. Откинулся на спинку своего стула.

— Вот такого ответа я от тебя, Бронин, и ожидал! — борясь со смехом, пробасил он.

Я промолчал. Лишь вопросительно приподнял бровь. Подождал, пока комбат успокоится.

— Есть в моем батальоне, — начал он, утирая слезы, — проблемные машины. Бывают такие, что с завода капризными выходят. Особого отношения к себе требуют. Прямо как наш КВ-2.

Я не ответил, глядя на Полуянова.

— Но знаешь, что я тебе скажу, парень? — подался он вперед. — Самыми проблемными машины делают не на заводе. Такими их делают их собственные экипажи.

— Куда прешь, Кравцов⁈ А? Стоять здесь и не двигаться! — зло бросил своим резким, прокуренным шепотом командир первой роты капитан Савельев.

— Товарищ капитан! Ну вы ж видели, что я сюда первый прибежал! — в тон ему, с отчаянным упрямством огрызнулся взводный тяжелых танков старший лейтенант Кравцов.