Танкист. 1941. Том 1 (СИ) - Март Артём - Страница 34

— Смелый ты парень, найдёныш, — вдруг заговорил мрачный, молчавший почти всю дорогу мехвод. — Не побоялся летёху.

Я поднял на него глаза.

Здоровяк говорил со мной, но взгляд его упирался в дно кузова.

— Как звать-то тебя, старшина? — бросил я ему.

Мехвод зашевелился. Лениво поднял голову. Глянул на меня. Протянул огромную в трёхпалой перчатке руку.

— Стёпа меня звать, — забасил он. — Стёпа Коровин.

— Витя Бронин, — пожал я его лапищу.

Он поджал губы. Покивал.

— Я про тебя слыхал. Мне Сидорыч говорил, как ты их из-под огня вытянул. Молодец. Имени собственного не помнишь, а как танк вести — знаешь. Чего только на свете не бывает, да?

— Это точно, — я ему улыбнулся. — Например, случается так, что даже у немого всю дорогу мехвода язык развязывается.

Степан хмыкнул. Улыбнулся тоже. Потом вздохнул и погрустнел.

— Ты, конечно, парень смелый. Но зря ты так с ним, — с этими словами он кивнул на лейтенанта Симонова, сидевшего от нас через два человека, рядом с младшим политруком Линьковым.

Оба о чём-то переговаривались, но рев двигателя и стук подвески грузовика заглушали их голоса.

— Знаю, — кивнул я. — Но тише воды тоже сидеть было нельзя. Лейтенант, видать, решил всех нас похоронить ещё до того, как мы из лагеря выехали. Нужно было прикрыть ему рот.

— Это точно, — вздохнул Степан. — Ещё два слова, и боеспособность покатилась бы к чёрту. Парни бы совсем раскисли. А так, вроде бы и не до конца.

— Прорвёмся, — ответил я.

Коровин чуть-чуть помолчал. Потом, вроде бы невпопад, заговорил.

— Был у меня как-то друг. Тима Скрепов. Тимофей, значит. Тоже мехвод, — он осекся. Помолчал чуть-чуть. Продолжил: — Под Вязьмой это было. В октябре. Они в прорыв шли. Налетели на засаду в лощине.

Он замолчал, сглотнул. Потом покосился на занятого разговором Симонова.

— Командиром танка у них был один… тоже из ускоренных, породистый, — продолжил мехвод. — Всё в герои рвался. — Он вздохнул. — Перед ними две тридцатьчетвёрки тогда враз загорелись, а этот лейтенантик приказал Тимофею, мол, «Тарань кусты, там пушка!».

Я не перебивал. Сидел, глядя перед собой. Слушал.

— А Тимка, — продолжал мехвод, — он же танк кожей чувствовал. Глянул в триплекс и сказал, что нельзя. Что там наст тонкий, под снегом ручей не промёрз. Что там болотце. Что сядем на брюхо и тогда пиши пропало.

Коровин судорожно вздохнул, и его плечо рядом со мной мелко задрожало.

— А лейтенантик тот от страха умом двинулся. Решил, что мехвод Тимка, друг мой сердечный… Струсил. Так он выхватил свой ТТ, да прямо там, в тесноте, Тимке Скрепову в затылок всю обойму и разрядил… Прямо за рычагами друга моего застрелил, сволочь.

Мехвод замолчал. Боковым зрением видел я, как на его широком лице под скулами заиграли желваки.

— Сам за его место прыгнул, газ выжал, — продолжил мехвод. — И что? Через три метра их КВ в ту самую жижу по самую башню и ухнул. Там их немцы и пожгли… Весь экипаж успел уйти. Только Тима вместе с машиной там остался.

Под брезентом повисла такая тяжёлая тишина, что казалось, даже ветер снаружи на секунду притих.

— Особисты армейские потом три дня разбирались, — проговорил Коровин. — Карты все смотрели. Допрашивали всех. И признали… Признали, что Тимка Скрепов прав был. Обойди они тогда по косогору — и пушку бы взяли, и КВ цел остался. А лейтенанта того… — Коровин сделал короткую паузу. — Трибунал через час за капониром и пристроил. Расстреляли перед строем за малодушие и безвинную гибель ценной машины и кадра.

Старшина медленно повернул голову и посмотрел в упор на лейтенанта Симонова.

— Очень мне наш командир напоминает того лейтенантика, что моего друга загубил. Очень напоминает.

— Я знаю, Стёпа, — проговорил я, памятью возвращаясь в серую, промёрзлую чеченскую зиму конца девяностых.

Там у нас был точно такой же чистенький лейтенантик с кашей вместо мозгов, который из-за уставной спеси погнал пацанов напролом через пристрелянное ущелье, за три минуты загубив под пулемётным огнём целое отделение боеспособных контрактников.

Степан перевёл на меня свой спокойный, чуть сонный взгляд. Смолчал.

— Мне тоже он кое-кого напоминает, — продолжил я.

Степан засопел.

— Но будь уверен, — глянул я на мехвода. — Сегодня ночью никто никого не загубит.

Потом я глянул на Симонова. Добавил:

— Я за ним присмотрю.

Ничейная полоса встретила нас глухим, колючим безмолвием.

Здесь, под Холмогорками, подмосковная зима сорок первого года казалась мёртвой, выжженной ледяным железом пустошью. К середине ночи разыгралась метель.

Она выла яростно, швыряя в лица жёсткую белую крупу, но эта круговерть была нашей единственной защитой — она скрадывала силуэты и глушила скрежет снаряжения.

Мы лежали плотной шеренгой прямо на обледенелом бруствере, намертво зарывшись животами в рыхлый наст.

Маскхалаты, накинутые поверх ватников, в один миг превратили нас в шесть безжизненных заснеженных холмиков.

То с нашей стороны, из лисьих нор боевого охранения пехоты, то со стороны невидимой в темноте немецкой высотки раздавались редкие, ленивые хлопки одиночных выстрелов.

Время от времени темноту метели со свистом резали длинные, пунктирные трассы пулемётных очередей. Немецкий MG-34 и наш ДП-27 переругивались глухо, нехотя, стреляя чисто наугад, для острастки.

Пули с сухим, костяным хрустом щёлкали по замёрзшим веткам ольшаника, заставляя парней ещё глубже вжимать головы в воротники.

А в самом центре этого замёрзшего ада, на дне глубокого оврага у незамёрзшего ручья, высился он.

Тяжёлый штурмовой КВ-2. Даже заваленная на левый борт, наполовину увязшая в ледяной болотной жиже, эта пятидесятидвухтонная махина казалась доисторическим, грозным монстром.

Его гигантская угловатая башня-«скворечник» хмуро и слепо замерла тупым рылом стопятидесятидвухмиллиметровой гаубицы в сторону немецких окопов.

Танк стоял один-одинёшенек, окутанный сизой пеленой метели, и в его чёрном силуэте чувствовалось страшное, затаённое величие.

Немцы боялись подходить к нему, наши не могли прорваться, и этот стальной «Гигант» замер на ничейной земле памятником несгибаемой ленинградской брони.

— Ну всё, славяне, — политрук Линьков бесшумно, как тень, повернул ко мне каску и едва заметно шевельнул стволом своего ППД. — Немецкий график понятен. Интервал — три минуты. Командир, веди своих орлов. Пошли на пузах…

Ползли мы адски долго.

Каждые три минуты, когда над оврагом с шипением распускался мертвенно-белый бутон немецкой осветительной ракеты, мы намертво вмерзали в наст, превращаясь в неподвижные сугробы.

Наводчик Лёша и Мишка Цыган, хрипя от натуги, волокли за собой сосновое бревно. Я полз первым, чувствуя, как пеньковый канат-проводник, привязанный к моему поясу, упрямо разматывается следом, оставляя в ольшанике тонкий след.

Наконец рука в брезентовой рукавице ткнулась в ледяную, шершавую стену ленинградской брони.

КВ-2 высился над нами глухой тёмной скалой. Степан Коровин безошибочно, на ощупь, нашёл на корме буксирные серьги и с глухим металлическим стуком загнал в них коуш пенькового проводника.

— Готово! — выдохнул он мне в самое ухо.

— Вы двое! — запыхавшийся и грязный Симонов схватил Мишу Цыгана за плечо, указал на Лёшу, — мотайте назад по нашему следу! Сдавайте конец пехоте, пускай лесные тягачи сталь наживляют!

Цыган и Найденов бесшумно растворились в метели, уползая обратно к окопам боевого охранения.

Мы остались вчетвером: я, Степан, лейтенант Симонов и молчаливый политрук Линьков, который сразу занял позицию под левой гусеницей танка, устроив поудобнее свой ППД. Симонов, сидевший под кормой, зябко кутался в полушубок, его затравленный, нервный взгляд безумно бегал по сторонам.

— Полог где, Степан? — шепнул я.

— На надмоторном, под лапником припрятан, — Коровин ходко полез на скользкую корму.