Танкист. 1941. Том 1 (СИ) - Март Артём - Страница 30

На его животе монументально, как на постаменте, высился перевернутый деревянный ящик, из которого веером торчали тяжелые кирзовые сапоги.

Но главным шедевром этой инсталляции были даже не сапоги. При падении каптер лицом угодил прямо в открытый ящик с армейским хозяйственным мылом.

И теперь один кусок с четким клеймом фабрики «Свобода» прилип ему прямо к вспотевшему лбу.

Старшина бешено вращал глазами в зеленоватом свете фонаря, его шикарные усы и рыжая борода топорщились, а изо рта вместе с паром исходил сиплый, отчаянный шепот:

— Не дыши… Христа ради, только не дышите на стеллаж! Сейчас верхняя полка рухнет, и меня сорока парами кованых пим до самой земли заколотит!

Глава 14

— Ты это как умудрился-то, — хмыкнул я, когда достал наконец несчастного каптерщика из-под завалов.

Дело это оказалось нехитрым. Всего-то нужно было взять, да поддержать полку полную разномастной солдатской обуви, чтобы бедняга мог из-под нее выкарабкаться.

Выпутавшись из ватных штанов и кирзачей, невысокий, похожий на бочонок из-под пива каптер помог мне аккуратно спустить тяжелую полку на пол, и вместе мы пробрались к выходу из фургона.

— Ох, грехи наши тяжкие… — просипел каптер на ступеньке, ощупывая помятые ребра и сердито глядя куда-то себе под ноги.

Я застыл рядом, скрестив руки на груди.

— А тебе че? Еще смеху хочется? — тяжело и громко дыша пробухтел он, поднимая на меня взгляд. — На цирк не нагляделся?

— А ты видишь, что мне смешно? — спросил я максимально спокойным и даже серьезным тоном.

Хотя, признаюсь, чтобы удержаться от смеха при виде позы и состояния каптера, мне пришлось приложить немало усилий.

Каптер поднял на меня строгий и одновременно очень недовольный взгляд.

— Ты слово дал, что никому ничего не расскажешь… — Он сплюнул. — Засмеют же! Шагу не дадут ступить!

— А тебе что, — я улыбнулся, — лучше было сгинуть под портянками, чем на помощь позвать?

— Да может быть и лучше! — сказал он, а потом заохал, ощупывая объемный живот. — И так тут зад приходится морозить! Так еще не хватало слухать про себя насмешки, да глядеть, как солдатики по углам за тебя шепчутся! Нет уж!

Каптер выпятил широкую грудь, а вместе с ней и большой живот. Добавил:

— Я, между прочим, человек уважаемый! Авторитетный! Старшина! Мне никак нельзя, чтоб шептались!

— Как звать-то тебя, уважаемый человек? — улыбнулся я, протягивая каптеру руку.

Тот охнул. Уставился на мою пятерню, но взялся. Я помог ему подняться на ноги и слезть со ступенек фургона.

— Кузовок, — бросил он несколько неразборчиво.

— Чего? — приподнял я брови.

— Кузовок! Еремей Палыч! — раздражительно бросил он. — А чего? Смешно тебе? Фамилия моя не нравится? Аль как?

— А я разве сказал, что не нравится? — пожал я плечами.

— Я, между прочим, — он нахмурился, — из старого купечьего роду! У меня предки еще с князьями в Москве торговали!

— Я б на твоем месте этим не сильно гордился, — глянул я на него хитровато.

Кузовок фыркнул. Махнул рукой.

— Ничего ты не понимаешь, пацан. Ты вообще кто такой? Откуда взялся? Звать как?

— Меня отправили форму получить. Выдашь или как? — спросил я.

Кузовок приподнял пушистую бровь.

— Найденыш?

— Меня звать Витей, — бросил я. — Витей Брониным.

— А… — Он засопел. — Витей. Ну лады. Ладно. Погоди минутку. Щас только склад замкну.

Он полез обратно, закрыл дверь. Повесил на щеколду навесной замок.

— И все-таки, — забубнил он, когда мы направились к блиндажу. — Надо было тебе Серегу позвать…

— Сдался тебе этот Серега? — спросил я.

— Серега — человек надежный, — пробурчал Кузовок. — Он лишнего болтать не привык. Потому как родич мой. И знает, что если язык за зубами держать не будет, я ему больше ни единого…

Кузовок осекся. Засопел.

— Впрочем, ладно. Не твоего это ума дело…

— Надо было тебя бросить под штанами, — заметил я, ухмыляясь. — Посидел бы там до утра. Глядишь, стал бы благодарнее.

Кузовок помрачнел. Вздохнул, остановившись на пороге блиндажа.

— Ладно. Прав ты. Ты уж не серчай, танкистик. Перенервничал я.

— Форму выдай, и забудем, — я ему улыбнулся.

Кузовок вздохнул, потом открыл дверь и вместе мы вернулись в натопленный жар его блиндажа.

— Так а как это ты умудрился все-таки? — спросил я, когда он пошел рыться в тюках и стопках вещей.

Кузовок заворчал, пока его толстые, короткопалые руки быстро расправлялись с узлом бечевки на стопке галифе.

— А оно тебе надо? Меньше болтать будешь.

— Ну, как знаешь, — пожал я плечами.

Кузовок снова вздохнул. Вытянул пару штанов и присел на небольшой табурет, стоявший под полками.

— Да я ж как лучше хотел. Полез на антресоль за офицерскими пимами — комбату припрятал, чтоб Полуянов ноги на передовой не оставил. Стал на патронные ящики, тянусь… А они возьми, да подо мной крякни! Ну я руками за полку-то и уцепился. А она, гнида такая, возьми и лопни!

Старшина сплюнул, потер обильно вспотевший лоб и уставился на меня:

— И лечу я, значит, затылком в пол, ноги к небу, а сверху на меня этот матрас со штанами — бум! Дышать нечем, сапоги сверху как надолбы встали, а ящик с мылом мне аккурат в харю разгрузился. Я дернулся, веревку от засова зацепил — и привет, закрылась избушка! Думал всё, каюк Палычу, свои же до весны не найдут, среди галифе окочурюсь… Кабы не ты, Бронин, со своим чайником — хана бы мне.

Он замялся. Принялся перебирать толстыми пальцами на своих коленях.

— Так что… Так что это… Спасибо тебе. Но чтоб помалкивал! — Каптер смешно нахмурился и погрозил мне коротким, как сосиска пальцем. — Лады?

— А вот выдашь одежду с новья, — хитровато улыбнулся я, — и чтоб села как надо, тогда буду, как могила.

Конечно же, я и так не собирался никому рассказывать о том, какой с Кузовком случился казус. Не привык сплетни разносить. Однако раз уж подвернулся случай изыскать себе одежку получше, да поудобнее, то почему бы и нет?

К тому же Кузовок, видать, — человек деловой. Ему самому будет спокойнее, если всю эту ситуацию свести к такому незамысловатому договору. Ну, по крайней мере, бухтеть перестанет.

Каптер хмыкнул в усы.

— А ты, боец, я смотрю, не промах, — разулыбался он так, что широкие его щеки превратили глаза в довольные щелочки, — знаешь себе цену. Не?

— Давай, старшина, — улыбнулся я в ответ, — выдавай добро, да я пошел.

Он, было, поднялся с места, но тут же сел обратно.

— Слышь, найденыш. А как так вышло, что тебя только к нам привезли, и уже ну тебя в штат? А?

— Из Особого отдела прикомандирован, — я протянул ему фиолетовую справку со штампом Климова. — Одевать меня велено. Срочно. На вылазку ночную иду.

Кузовок медленно поднялся, кряхтя и потирая помятые ребра. На его круглом лице проступила широкая интендантская улыбка:

— Из Особого, говоришь? Да мне хоть от самого черта. Что вытянул — спасибо. И что никому лишнего обещал не болтать. Ладно… Погодь тут. Щас буду тебя в бой собирать по высшему разряду интендантской службы!

Кузовок ушел в самый дальний угол и вернулся, согнувшись под тяжестью огромного узла из плотной мешковины. На колченогий стол со стуком легли белые офицерские валенки-чесанки. Мягкие, из чистой шерсти, они пахли живым домашним теплом. К ним Палыч припечатал пару новеньких резиновых калош фабрики «Красный треугольник».

— На нашем фронте, под снегом наледь и хлябь болотная, — веско сказал старшина, прищурившись. — В сапогах ты пальцы через час в санчасть принесёшь отдельно от ног. А в калошах сухим останешься.

Следом на стол легло теплое офицерское трикотажное белье со начёсом из хмурой шерсти, суконные зимние портянки, гимнастерка и галифе образца тридцать пятого года с чистыми черными петлицами без знаков различия. Потом — тяжелые стеганые ватные брюки на лямках с высокой талией.

Наверх Палыч отжалел спецпошив — куртку-телогрейку на чистом верблюжьем пуху из плотного непродуваемого сукна. Поверх нее положил широкий кожаный ремень.