Танкист. 1941. Том 1 (СИ) - Март Артём - Страница 31

Я мгновенно оценил это богатство.

Никакого штатного х/б комбинезона, который на сорокаградусном морозе моментально каменеет, встает колом и дико шуршит, превращаясь в обледенелый брезентовый мешок.

Кузовок давал вещи с умом, с настоящим, глубоким пониманием окопного выживания. В таком пироге из шерсти и пуха можно часами ползти по ледяному насту, а калоши — это вообще спасение для работы на дне сырого оврага.

Маскхалат и широкие танковые очки-консервы на резинке, которые добавил Кузовок, я аккуратно свернул и убрал в брезентовую сумку — сейчас, в лагере бригады, напяливать маскировку было без надобности.

Под конец Палыч протянул мне старый кожаный шлемофон на цигейковом меху со срезанными под корень проводами и пару тяжелых трехпалых рукавиц, подбитых двойным брезентом.

Я посмотрел на белые чесанки, на пуховый офицерский ватник и хмуро покосился на старшину:

— Слышь, Палыч… А тебе по шее за такие шмотки не прилетит? По документам я простой красноармеец. Тормознет интендант бригады, увидит на мне офицерский фонд спецпоставки — тебя ж под трибунал пустят за растрату.

Кузовок воровато оглянулся на закрытую дверь блиндажа, пригладил усы и приглушил голос до заговорщицкого шепота:

— Ты мне тут интенданта бригады не шей, Витя! По ведомости я тебя как простого ездового обмундировал, понял? А Климов твой, если что, сам открестится, скажет — знать ничего не знаю. Но ты на вылазку идешь, КВ-2 вытаскивать, за который Полуянов душу готов продать. Замерзнешь в овраге в дырявой кирзе, не заведешь дизель — танк немцам останется, и комбат с меня тогда три шкуры снимет! Так что лишний раз перед штабными в лагере не мелькай. Из оврага машину вернешь — Петр Васильевич мне на радостях любую ревизию перекроет. Носи на здоровье.

— КВ-2? — вопросительно приподнял я бровь. — Откуда ты знаешь, куда нас посылают?

— Тьфу ты! А кто ж не знает? — рассмеялся Кузовок. — Я как твою «спец.группу» увидал, сразу все понял! И скажу тебе, что дело будет не из легких! КВ-2 — единственная такая машина на весь батальон! Василич ею танковые группы прорыва прикрывает. Потому как немец, как только ейный «скворечник» видит, сразу откатывается. Обычные орудия ее не берут, а те, что потяжелее, враг подтягивать жалеет. Бережёт.

Кузовок потер толстую шею.

— Но два дня тому, — продолжил он, — во время очередного наступления, КВ сел на пузо под Холмогорками. Экипаж еще сутки воевал, поддерживал «тридцатьчетверки». А как отстрелял весь боезапас — в лес ушел, а машину оставил. Так и стоит она сейчас там одна-одинешенька. И наши, и немцы ее стерегут. Ни те, ни другие друг-друга к танку не подпускают.

Я задумался. Ситуация складывалась интересная. Почему, раз машина такая важная, комбат отправляет выручать его бойца, которого даже в глаза не видел? Да еще и с подачи особиста?

Нет, конечно, определенные догадки по этому поводу у меня были. И я решил, что, возможно, Кузовок сможет и тут мне помочь прояснить ситуацию.

— Так может, Еремей Палыч, ты еще и про эту самую «спец.группу» чего знаешь? — спросил я.

Кузовок немедленно помрачнел. Уставился на меня тяжелым, погрустневшим взглядом. Поджал губы так, что они пропали в бороде.

Он медленно уселся на свой табурет. Засопел.

— Есть, — начал он, опустив глаза. — В нашем батальоне такие ребята, которые на вес золота. Да… Немало таких. — Он снова поднял взгляд. — Но даже среди них бывают такие, что круто ошиблись на своей дороге.

Он вздохнул.

— И теперь готовы на все, чтобы загладить свой проступок.

Я захлопнул за спиной дверь блиндажа.

После морозной просеки внутри показалось жарко, как в бане. Пахло махоркой, горелым березовым хворостом из буржуйки, застоялым солдатским потом и сырой землей.

Обитатели землянки, занятые каждый своим делом, почти одновременно подняли головы. Уставились на меня.

Их было трое.

Двое из них сидели у раскаленного докрасна бока буржуйки.

Чернявый парень, с наглыми цыганскими глазами, в мятой гимнастерке, лениво крутил в руках массивный, тускло поблескивающий трофейный штык-нож, которым до этого аккуратно срезал тонкие пласты соленого шпика прямо на кусок ржаного хлеба.

Напротив него, нервно подергивая плечом, сидел молодой сержант с тонкими, обиженно поджатыми губами. В руках его на миг застыла пустая козья ножка.

Третий же боец сидел в стороне, в самом темном углу землянки, на куче прелой ржаной соломы. Это был огромный, широколобый мужик. Натянув кожаный танковый шлемофон по самые брови, он обхватил руками колени и монументально молчал, уставившись неподвижным, тяжелым взглядом в земляной пол. На мое появление он лишь на мгновение приподнял взгляд, но потом тут же опустил, словно его мысли уносили танкиста куда-то далеко-далеко отсюда.

— Опаньки, — чернявый парень отложил нож и шпик. Сплюнул и ухмыльнулся, разглядывая мои новые белые валенки. — Гляньте, мужики, к нам целого генерала интендантской службы подселили! Палыч-каптёр ради него, кажись, личную заначку выпотрошил! Ты чьих будешь, орёл?

Здоровяк в углу снова робко поднял на меня взгляд. Сержант же застыл, хмурясь с подозрением.

— А тебе че, цыган? Больше всех надо? — холодно ответил я.

Внезапно, чернявый недовольно нахмурился. А вот обиженный сержант, наоборот, тихо засмеялся.

— Чего? — спросил он. — Какой я тебе цыган⁈

— А я тебе говорил! — смеясь, вклинился сержант, — Цыган ты, и никто боле!

— Я русский! — обернулся к нему чернявый. — Русский, понял? И мама, и папа у меня русские!

— Они, может быть, и русские! А ты — настоящий цыган!

— Ой! Да иди ты к чертовой бабушке! — обиделся цыган, который вовсе и не был цыганом, — Вот же ж угораздило меня попасть в эту спец.группу! У вас тут хамы одни! Вот кто!

— Спецгруппу? — я вопросительно приподнял бровь, — Значит это с вами мне за КВ лезть?

Сержантик вдруг погрустнел и негромко засопел. Цыган, который и не цыган вовсе, закивал:

— С нами, а с кем же еще? Ну так и че ж ты такого натворил, брат, раз тебя к нам прислали? — с каким-то странным подозрением бросил мне он.

Я не ответил сразу. Прошел вглубь землянки. Спросил:

— Куда можно упасть?

— Вон те нары свободны, — бросил сержантик, — ну, по крайней мере пока к нам этого «спеца» не прислали.

Я хмыкнул. Устроился на пустых от матраца, укрытых одной только соломой нарах. Снял верхнюю одежду. Положил под ноги сумку.

— Как вас звать-то?

— Я — Цыганенок приложил руку к груди, — Миша Тодоров. Мне вменили, что я, де, злостный мародер. Представляешь? Лучший заряжающий на роте! А в мародерстве обвиняют!

— А че? Разве не так? — нахмурился сержант.

— Слушай, часы золотые, да офицерские сапоги какого-то дохлого немца, это что, мародерство, что ли? — кивнул сержанту Миша. — Это так! Мелочёвка!

— Да ты ж перед строем сознался, и клятвенно пообещал так больше не делать, — с подозрением глянул на него сержант.

— А я больше и не буду! Вот щас, быстренько сгоняем на ничейную, вытянем машинку и вернусь в роту, как ни в чем не бывало! Мне так комбат сказал!

— Проще сказать, чем сделать, — поморщился сержант.

— А ты тут за что оказался? — кивнул я ему.

— Он что ли? — чернявый Миша хохотнул. — Да не за что!

— Из-за командира танка-самодура, — мрачно ответил сержант. — Звать меня Лешей Найденовым. — Я на КВ служил, наводчиком.

— Говорит, — вмешался Миша, подмигивая мне так, будто у него начался нервный тик, — что спас машину! А все ему твердят, мол, не выполнил приказ командира!

— Да потому что командир наш был дуб дубом! — махнул рукой Леша, — Мы на нашем КВ немецкий дзот атаковали! Бой идет, командир орет мне: «Бей осколочным в амбразуру!» Ну а я глядь в прицел — из-за угла выползает замаскированный Pz.III. Ну я по нему бронебойным и влупил! Сгорел их танк, дзот мы потом добили, а командир, Сеня Синяков, закусил удила. Написал, мол «злостное невыполнение приказа командира в бою». А я че? А я тридцать четверку, что впереди нас шла спас! Её экипаж спас! А меня за это в штрафники⁈ Тьфу! — Он сплюнул. — Не хотят разбираться штабные!