Танкист. 1941. Том 1 (СИ) - Март Артём - Страница 29

Вся эта конструкция выглядела чужеродно, мрачно и громоздко среди занесенного метелью подмосковного ельника.

Я осмотрел фургон. Обошел его кругом. Хмыкнул. Потом направился к блиндажу. Громко постучал.

Когда мне не ответили, постучал еще раз. Спросил громко:

— Э! Есть кто дома?

Потом я нахмурился. Толкнул тяжелую, обитую заскорузлым одеялом дверь и шагнул вниз, на обледенелые ступени блиндажа. Решил уже, что сейчас увижу хмурого интенданта, настолько увлекшегося проверкой ведомостей, что даже до вечернего гостя ему нет дела.

Но внутри никого не было.

Землянка встретила меня густым, сухим жаром и пронзительным, бьющим в нос запахом новой обувной кожи, нафталина, махорки и паленого березового дегтя.

Буржуйка в углу раскалилась до вишневого свечения, гудя так, словно внутри нее ворочался реактивный движок. На ней стоял греться оставленный чайник. От тепла печки со свежих сосновых бревен стен вовсю текла липкая, янтарная смола, смешиваясь с запахом прелой земли.

Убранство склада было образцово-спартанским, но забитым под самый накат.

По центру стоял грубо сбитый колченогий стол, заваленный какими-то амбарными книгами, обрезками карандашей, чернильницей-непроливашкой и другой мелочью. Рядом сиротливо чадила коптилка из латунной гильзы.

Вдоль всех стен тянулись широкие деревянные стеллажи, ломившиеся от фронтового добра.

Там ровными, плотными стопками, перевязанными шпагатом, лежали серые армейские шинели, новые стеганые ватники защитного цвета и горы суконных портянок.

В углу, подпирая потолок, громоздилась целая пирамида из новеньких, еще негнущихся кирзовых сапог и серых валенок, аккуратно уложенных пара к паре.

На отдельной полке желтели бруски соленого шпика и высились ровные ряды банок со свиной тушенкой — неприкосновенный батальонный запас.

Всё это хозяйство выглядело обжитым и ухоженным, но хозяина на месте не было. И тут прямо со двора, сквозь бревенчатую стену, донесся глухой, нарастающий грохот, треск падающего дерева и такой сочный, виртуозный трехэтажный мат, что латунная гильза на столе едва заметно зазвенела. Звук шел из того самого врытого в сугроб немецкого фургона.

Я обернулся. Медленно направился вон из блиндажа. Когда остановился снаружи, вновь прислушался.

Внутри кунга снова грохнуло. Кто-то чертыхнулся. Добавил забористым матом. Приглушенный, сдавленный голос прозвучал зло и одновременно совершенно беспомощно.

Тогда я подошел к двери фургона. Постучал.

— Э? Есть там кто!

— Сережа… — ухнул изнутри измученный низковатый голос. — Это… Ты?..

— Нет, Сережи тут нет, — приподнял я бровь.

— Да едрить твою в корень, — забубнели внутри, — падла какая! А кто⁈

— Мне каптер нужен. Прислали за формой.

В фургоне снова заматерились так, что у кого другого, не так сильно привыкшего к крепкому армейскому словцу, наверное бы уши завяли. Однако я терпеливо подождал, когда некто в нутре фургончика выговорится.

Внезапно там зашуршало, что-то хлопнуло, а потом и в стену, у самого низа и вовсе стали долбиться. Но долбились недолго. Шум закончился так же быстро, как и начался.

— Так, всё, — устал я. — Я вхожу.

— Стой-стой! — бросили изнутри, — я… Короче… Я щас не могу! Ты это… Приходи завтра с утра… А сейчас, будь другом, сгоняй, найди Сережу Кустового. Скажи, Кузовок зовет…

— Я не знаю никаких Сереж, — отрезал я. — И времени у меня до завтра нету. Короче, я вхожу.

С этими словами я схватился за угловатую железную ручку щеколды. Дернул. Она, примерзшая наглухо, не поддалась.

— Стой-стой! — вдруг раздалось изнутри. — Да говорю ж! Занят я щас!

— А мне кажется, — не поверил я. — Ты не занят. Ты там застрял.

— Ну… Э… — Хриплый басок прозвучал уже не так уверенно. — Нет! Со мной все нормально! Просто… Просто позови Сережу Кустового.

Я не ответил. Просто вздохнул и снова принялся дергать рукоять. Она примерзла и не поддавалась.

Потому я развернулся и быстро пошел к блиндажу.

— Э! Ты там⁈ — кричали мне вслед из недр фургона. — Э! Малец! Ты куда девался⁈ Ты пошел за Сережей?

Я не ответил каптеру, очевидно застрявшему внутри своего трофейного склада. Загадкой оставалось, конечно, то, почему, раз бедолага в беде, он так упорно отказывается, чтоб ему приходили на помощь.

Правда, мне было это побоку. Непонятно, чего он там затеял, но я его оттуда вытащу. А потом он добросовестно отдаст мне одежду, которая полагается по уставу.

Я вернулся обратно в жарко натопленный блиндаж каптёрки.

Взгляд мой мгновенно выхватил то, что нужно — на раскаленной докрасна крышке буржуйки бешено прыгал крышкой огромный, закопченный медный чайник.

Кипяток — старый, надежный фронтовой способ, оттаять практически все, что примерзло на морозе.

Я взял чайник за обмотанную тряпкой дужку и вышел обратно на мороз. Из носика в ледяной воздух выбился крутой пар.

— Ты там живой? — я подошел к двери кунга и прислушался.

— Э… Ты сходил за Серегой?

— Так, ладно, — я выдохнул. — Отойди подальше. Сейчас щеколду кипятком обдам, и вхожу.

С этими словами я чуть нагнул чайник, чтобы полить щеколду горячей водой.

— Э… Э нет! Стой! — внезапно донеслось снаружи, — не торопись, дружище, Христом-Богом прошу — не торопись!

Я убрал чайник. Вздохнул.

— Ты хочешь сказать, что ты там застрял и не хочешь, чтоб тебя оттуда выудили? — приподнял я бровь.

— Ну… Нет. Не хочу. Я хочу, чтобы ты позвал Сережу.

— Так ладно, — потерял я терпение, — я лью.

Я снова нагнул чайник и прицельной струей плеснул бурлящую воду прямо на обмерзший немецкий засов.

Железо со страшным, пронзительным шипением отозвалось на кипяток. В морозный воздух мгновенно ударило густое облако белого пара, запахло мокрой ржавчиной и драным войлоком. Ледяной панцирь на щеколде на глазах превратился в серую грязную кашицу и с тихим треском лопнул.

Я отставил чайник. Потрогал ослабшую ручку щеколды. Уже холодная.

— Э-э-э-э… Не, стой — тут же раздалось изнутри, — погоди, парень, не спеши.

Я не ответил, схватился за щеколду и хотел уже ею щелкнуть.

— Погоди! Погоди, постой! — чуть не взвизгнули внутри.

Я вздохнул.

— Чего такое?

— П-прежде чем зайдешь… — каптер внутри сглотнул. — Это… Надо, чтоб ты кое-чего мне пообещал.

— Чего? — Я нахмурился. — Друг, ты пьяный, что ли?

— Э-э-э… Нет… Ну… Ну пожалуйста. Христом-Богом прошу…

— Ладно… Чего пообещать?

— Ну… Ну, — помялся каптер. — Короче… Пообещай, что когда войдешь, то первое — ты не будешь смеяться, а второе… Ну… Ты никому не расскажешь. Лады?

— Чего? — хмыкнул я. — Ты че там делаешь?

— Обещаешь? — надавил каптер.

— Лады, обещаю, — выдохнул я, уже предвкушая, что внутри происходит какой-то цирк. — Ну все. Вхожу.

— Стой-стой!

— Ну чего еще? — мрачно спросил я.

— Честное слово даешь? А?

Тут я уже не ответил.

А просто щелкнул еще не успевшей заново замерзнуть щеколдой и распахнул дверь.

А потом на секунду замер на обледенелой подножке.

Картина внутри трофейного фургона стоила каждого потраченного мною нерва. Это было одновременно и страшно, и до колик смешно.

В кромешной темноте кунга горел один-единственный источник света. Массивный трехбатареечный немецкий фонарь летучая мышь при падении улетел под дальний стеллаж, встал там на попа и теперь бил узким, пронзительным, мертвенно-зеленоватым лучом снизу вверх, точно театральный прожектор.

И этот луч идеально, я бы сказал, снайперски подсвечивал всю нелепость развернувшейся композиции.

Батальонный каптенармус умудрился застрять в позе, которая сделала бы честь любому цирковому акробату.

Он лежал на спине, задрав ноги вверх под углом в сорок пять градусов и уперевшись пятками в верхнюю полку стеллажа, так, словно пытался удержать её от падения.

При этом его круглое, как бочонок, тело намертво запуталось в ватных штанах, что вывалились из огромного, лопнувшего по швам холщового тюка. Каптер напоминал гигантскую, застрявшую в паутине гусеницу.