Танкист. 1941. Том 1 (СИ) - Март Артём - Страница 26

— Так, понятно. Позволите?

Доктор поднялся, положил руки мне на голову и сильно, до искр из глаз, нажал мне пальцами на затылок, нащупывая огромную, скрытую под волосами гематому. Я невольно стиснул зубы.

— Статика нарушена, нистагм отчетливый. Гематома в затылочной области. Контузило вас знатно. Взрывной волной накрыло?

— Не помню… — честно ответил я, потому что в этом теле я действительно не помнил ничего.

— Нарком обороны у нас кто, знаешь? — врач прищурился сквозь треснувшее стекло очков.

Я промолчал. Выдать сейчас фамилию Сталина или Тимошенко — значило спалиться, а в башке и так всё гудело.

— Ладно, свободны, — доктор встал и вернулся за свой стол.

Я поднялся, стал натягивать свитер и… снова почувствовал чужой взгляд. Опять глянул на медсестричку.

«Сидит, пишет, — подумалось мне. — Хитрюга».

Военврач тем временем, быстро скрипя перьевой ручкой по серому листку бумаги, повернулся к ждавшему у выхода старшему конвоя.

— Передашь записку адъютанту командира батальона, — заговорил он, — у хлопца сотрясение и амнезия. Симптоматика подлинная, симулировать такое в его возрасте невозможно. Жить будет, но в голове пока каша. К службе годен условно. Забирайте.

— Есть, забирать, — буркнул старший, звали которого, к слову, Ефимом Ивановичем, — давай, Витька. Пойдем.

С этими словами он подошел к столу военврача и взял протянутую записку.

— Погоди чутка, Иваныч, — сказал я.

Я поправил рукава свитера, взял ватник и повернулся к военврачу.

— В полдень, как мы приехали, — сказал я, — я привез сюда девчушку. Контуженную. Не говорит ничего. Лет пятнадцать — семнадцать. Где она лежит?

Врач тем временем все еще скрипел пером по бумаге. Когда я спросил его, он даже не изменил положения, лишь поднял на меня взгляд поверх очков.

— А вам зачем? — бросил он.

— Вы видели ее? Осматривали?

Военврач вздохнул. Выпрямился за столом и снял свои маленькие очочки. Помассировал глаза.

— Видел. Осматривал, — бросил он.

— Как она?

Врач задумался. Засопел.

— Физически она цела, — тихо сказал доктор. — Барабанные перепонки не лопнули, кости целы. Но контузило её достаточно серьезно.

Он помрачнел. Поджал губы.

— Не железом, — качнул врач головой, — а чистым ужасом. Насмотрелась, видимо, как горит её деревня. А может, может, и еще что похуже.

— Психогенный ступор, — кивнул я, припомнив один старинный термин, о котором мне как-то рассказал ещё в молодости один фельдшер.

Врач удивленно приподнял брови.

— Верно, — проговорил он негромко. — А откуда вы знаете?

— На ум пришло, — покачал я головой.

Он вздохнул. Сузил глаза.

— Хорошо, — несколько недоверчиво протянул врач. Потом продолжил: — Мозг у неё просто выключил речь, защищается так, чтоб с ума не сойти.

— Она заговорит? — спросил вдруг конвоир Иваныч, да таким обеспокоенным голосом, будто знал эту девчонку лично.

— Заговорит. Когда-нибудь, в тылу, — доктор глянул сначала на Иваныча, потом на меня. — А к тебе, найденыш, она прилипла, потому что ты для неё теперь вроде как вся уцелевшая жизнь. Ты её из подвала вынул, в танк посадил. Она в тебе спасение видит.

— Она меня узнала, — покачал я головой. — Сказать не может, но узнала.

Военврач удивленно приподнял брови.

— Маловероятно, — заключил он. — Просто она увидела вас первым за долгое время.

— Не первым, — возразил я. — Ее приютили старики из одной деревушки. Ухаживали за ней. А вынуть из подвала ее только у меня получилось.

— Вот как? — задумался военврач. — Интересно-интересно.

— Я хочу ее повидать.

Врач потер гладко выбритую щеку.

— Мда… Силой её сейчас от вас отрывать надолго действительно нельзя, — сказал он, — зайдётся криком, и привет, палата для душевнобольных. Но и беспокоить ее не стоит лишний раз. Пусть пока у нас в тепле посидит, Таня её отмоет, чаем напоит. А потом, как с Георгием Иванычем все утрясете, пойдешь проведаешь.

— Я не стану ее беспокоить, — покачал я головой. — Просто посмотрю, как она там. Вон Иваныч не возражает. Не возражаешь же?

Старший конвоир Иваныч посмотрел на меня с ехидным подозрением во взгляде.

— Да ладно тебе, боец, — бросил я. — Ты ж знаешь, что бежать мне некуда, — я снова обратился к врачу. — Конвой меня к ней проводит.

Военврач бросил на конвоира тяжелый взгляд.

— Ну… Ну проводит, — уныло покивал Иваныч.

— Ну как хотите, — вздохнул военврач. Потом обернулся. — Таня!

Девушка, что робко рассматривала меня во время осмотра, аж вздрогнула за своим столом.

— Покажи найденышу, где его девчушка лежит.

Девушка несколько удивленно глянула на врача, потом перевела озадаченный взгляд на меня. Медленно, несколько смущенно, поднялась из-за стола.

— Ну… Ну ладно, — сказала она. — Пройдемте со мной.

Во второй, более просторной землянке санвзвода атмосфера была совсем другой — здесь пахло не столько карболкой, сколько живым, упрямым госпитальным весельем.

Жар от хорошо натопленной печки-буржуйки высушил бревенчатые стены, и на них аккуратно висели чистые, выстиранные марлевые занавески.

На длинных дощатых нарах, густо укрытых свежей золотистой соломой и серыми армейскими одеялами, плотно лежали больше десятка раненых пехотинцев и танкистов. Но в воздухе, вопреки всему, звенел смех.

Настроение у парней было приподнятым, почти праздничным. Судя по разговорам красноармейцев, сказывались утренние сводки Совинформбюро о том, что немцев под Москвой наконец-то намертво зацепили и погнали вспять.

В самом углу, привалившись спиной к бревенчатому накату, сидел молодой, круглолицый красноармеец с забинтованной по локоть рукой.

Левой, уцелевшей ладонью и коленкой он ловко растягивал и сжимал меха колхозной, видавшей виды трехрядной гармошки. Инструмент тихо, но залихватски выводил переборы «Катюши».

— Эй, танкист! — весело крикнул ему с верхних нар боец с перевязанной головой. — А пехотную знаешь? А?

— Да откуда ж он знает⁈ — рассмеялся другой, по пояс голый с перевязанным торсом. — Он же танкист! Пешком не ходит! На буржуйке своей катается!

Часть раненых, кто явно принадлежал к пехоте, залилась звонким, вполне здоровым смехом.

И тут парень всех удивил. Он быстро сменил аккорд и залихватски заиграл новую мелодию.

Только что смеющиеся бойцы сначала притихли, а потом кто-то из них весело зарядил:

— О-о-о-о!

Другие подхватили, а парень взял да и запел на удивление чистым, звонким и тренированным голосом:

С песней молодецкой весело в походе,

Красную пехоту не собьешь с ноги.

Грянем Сталинскую песню о пехоте,

Песню про геройские советские штыки!

Пехотинцы тут же оживились и подхватили все хором:

Мы в огне сражений сроду не дрожали,

Не роняли русской славы боевой.

Знамя Родины высоко мы держали,

Пехотинцы смелые державы трудовой!

Вокруг них все хохотали.

Чуть дальше, у окна-отдушины, двое бойцов, деля одну уцелевшую пару рук на двоих, азартно резались в самодельные шашки, выточенные из сосновой коры, а две медсестры в чистых накрахмаленных халатах, весело отбиваясь от сальных солдатских шуточек, аккуратно разносили по нарам кружки с горячим хвойным чаем.

— Вон там она, — проговорила Таня, указывая в дальний угол. — Спит.

— Спит? — я ухмыльнулся. — Поспишь тут.

— Она с самого приезда только и делает, что спит.

— Я хочу посмотреть.

Вместе мы прошли вдоль нар. Обогнули стоящую в центре землянки печку.

Таня было повела меня еще дальше, но я ее остановил, аккуратно придержал за руку. Медсестра вздрогнула. Обернулась.

Но я не посмотрел ей в лицо.

Девушка маленьким комком лежала на нарах в самом углу. Укрытая одеялом, она мало походила на человека, скорее на какого-то зверька. Свернулась она так, что даже лица видно не было. Лишь русые волосы веером разметало по подушке.