Танкист. 1941. Том 1 (СИ) - Март Артём - Страница 25

Несколько мгновений мы сверлили друг друга взглядами. Никто не отводил своего.

Потом Климов встал.

— Всё, — ответил он. — На сегодня допрос окончен.

— Приятно было познакомиться, товарищ старший лейтенант, — с сухой иронией в голосе бросил ему я.

Он не ответил. Вообще не произнеся больше ни слова. Вместе этого старший лейтенант госбезопасности просто обернулся и пошел на выход.

— Ну и че, Горша, поговорил с парнем? — пробасил командир первого танкового батальона сто четырнадцатой бригады майор Полуянов.

Это был невысокий, но крепкий и широкотелый мужчина сорока пяти лет. У него было широкое, суровое лицо, большой лоб и маленькие внимательные, а когда надо, весёлые глаза.

Георгий не ответил сразу. Он утопил папиросу в самодельной пепельнице из консервной банки, потом засопел.

— Поговорил.

— Ну и что думаешь? — Полуянов сложил на столе большие, широкие от тяжёлой работы руки.

Вечером того же дня Полуянов пришёл в землянку, где квартировал Климов, чтобы расспросить старшего лейтенанта о странном, поступившем к ним парне.

Привези танкисты к ним кого-нибудь другого, майор пропустил бы такую новость мимо ушей, но он читал рапорт, что составил мехвод Сытин. И рапорт этот его заинтересовал.

Полуянов привык доверять своим солдатам. А они, взамен, доверяли ему.

— Думаю, — сказал Климов, — что за ним нужно ещё посмотреть.

— Посмотреть? — Полуянов нахмурился. — Это как… Посмотреть? Гоша, машина Малинина вчера под Холмогорками числилась безвозвратной потерей. А этот малец её в лагерь своим ходом пригнал! Сидорыч мамой клянётся: пацан дизель В-2 знает лучше, чем инструкторы в Харькове! У меня вторая рота полупустая, Гоша! Людей нет, башни крутить некому!

— Ты не кипятись, Пётр Васильевич, — поморщился Климов, — машину я видел. Работа чистая. И то, что того ушлого воентеха из РТО этот щёгол на понт взял с заклинившим двигателем — тоже знаю. Умный малец.

Климов задумался. Потер подбородок. Добавил:

— Даже слишком умный.

— Так займись воентехом, раз тебе без дела не сидится! — рявкнул Полуянов. — А мне парня отдай!

— А вот теперь подумай своей танкистской головой, комбат, — в голосе особиста прозвучала ледяная нотка. — Парню семнадцать, ну, может быть, восемнадцать лет. Документов нет, спросить про него не у кого. По крайней мере, пока девчонка в себя не придёт.

Полуянов молчал. Однако каждое слово особиста Климова заставляло его хмуриться всё сильнее.

— Так ответь мне, — продолжил Климов, — откуда у деревенского парня, который в жизни, скорее всего, дальше районной МТС не выезжал, навыки кадрового состава? Он знает двигатель. Умеет работать с орудием. Да и вообще понимает, как с танком обращаться. — Особист подался чуть вперёд, ближе к комбату. — Пётр Васильевич, он умудрился взять на себя командование танком в боевой обстановке. Но утверждает, что ему напрочь отбило память. Как это объяснить?

— Ну… — Полуянов задумчиво наморщил лоб, — а помнишь мехвода Диму Федороцова? Ему когда голову пробило, он два месяца думал, что сейчас идёт восемнадцатый год, а ему до сих пор пять лет.

С этими словами комбат хохотнул.

— Ну и ничего. Потом в себя пришёл, вспомнил, что к чему. Может, и с этим так же будет? Я его в госпиталь отправлю. Хай подлечится.

— Может, и будет, — особист задумался. — А может, и…

Он не договорил. Устало вздохнул.

— А может, и что? — Полуянов мрачно сдвинул кустистые брови к носу. — К стенке его? Без суда? Не дам, Гоша. Парень девку контуженную из лап смерти вытащил, экипаж, что с ним приехал, за него горой стоит. Не шпионский это почерк, — комбат покачал головой. — Ой, не шпионский.

— Стрелять я его не собираюсь, Пётр Васильевич, — тихо, но твёрдо отозвался особист. — Был бы засланец — вёл бы себя тише воды, под РТО не подставлялся бы. Тут другое. Либо парень самородок, каких земля раз в сто лет рожает, либо… — Он задумался. Вздохнул и снова привычным движением потер подбородок, на котором после утреннего бритья уже появилась синева. — В общем, надо его делом проверять.

— Делом, говоришь, — комбат тоже задумался. Потом повеселел и даже разулыбался. — Вот это другой разговор, Гоша, — он хлопнул особиста по плечу. — И так уж вышло, что подходящее дело у меня для него имеется.

Глава 12

— Так, молодой человек, раздевайтесь по пояс. Будем смотреть, что у вас в голове переклинило, — проговорил пожилой военврач ну очень интеллигентного вида, поднимаясь из-за своего стола.

Ждать в блиндаже мне пришлось не слишком долго. Ближе к вечеру к нам, в нашу с конвоем нору, прибежал запыхавшийся сержантик и передал приказ комбата — найденыша отправить в санвзвод на медосвидетельствование.

И буквально через десять минут я уже сидел в просторной землянке, жарко натопленной буржуйкой. Пахло здесь карболкой, сырым сукном и сушеной ромашкой.

Я поднялся с нар. Стянул с себя рваный свитер. И только сейчас обратил внимание на собственное молодое тело.

Поджарый, худощавый торс, от природы широкие плечи и руки, на которых сквозь грязноватую кожу проступали жгуты тугих мышц.

Потрепало меня в танке изрядно. Казалось, на теле и живого места нет — одни синяки да ссадины.

Пока военврач поднимался со своего места, я почувствовал на себе какой-то взгляд. Поднял глаза.

У стены, за большим столом, заваленным журналами учета, горела большая керосиновая лампа с чистым стеклянным колпаком.

Под её мягким желтым светом сидела молоденькая медсестра. Когда я взглянул на нее, то успел заметить, как девушка торопливо и несколько стыдливо опустила свой взгляд в стол.

В своем застиранном, но накрахмаленном белом халате поверх защитной гимнастерки она казалась совсем девчонкой.

Медсестричка оказалась той еще артисткой. Как только поняла, что я на нее смотрю, то немедленно принялась изображать увлеченную деятельность — смешно надув губки от напускного усердия, выводить перьевой ручкой строчки в каком-то журнале или амбулаторной книге.

— Разделся? — приблизился интеллигентный военврач. — Хорошо, садитесь.

Я сел.

Он чиркнул спичкой и поджёг небольшую свечу. Поднес к моему лицу.

— Смотрите на свет, пожалуйста, — проговорил он, внимательно вглядываясь мне в глаза.

Признаться, атмосфера этого санитарного блиндажа меня немало удивила. Хотя, конечно, удивляться я себе запретил, а потому этого самого удивления и не выдал.

А все потому, что здесь, после сурового облика расположения батальона, было… уютно.

Этот бревенчатый блиндаж казался настоящим островком тишины посреди вечно гудящего лесного лагеря.

Здесь пахло не войной, а домашним теплом: сухими березовыми дровами от жарко натопленной печки-буржуйки, мятными каплями и чистым, выглаженным постельным бельем.

Бревенчатые стены были аккуратно оклеены пожелтевшими страницами газет, а под самым потолком, вровень с сугробами, белели узкие окошки с чистыми марлевыми занавесками.

Тяжелых раненых тут не держали.

На топчане у двери, привалившись к стене, тихо дремал молодой пехотинец с аккуратно забинтованным предплечьем. У его ног уныло стояли подшитые валенки, а сам он мерно посапывал, разомлев от печного тепла.

В углу у печи пожилая санитарка неторопливо, виток за витком, сматывала в тугие рулоны белоснежные выстиранные бинты, тихо напевая что-то себе под нос.

На печке уютно подрагивал крышкой закипавший большой эмалированный чайник.

Всё выглядело настолько буднично и спокойно, что мне немедленно захотелось прилечь и покимарить часок-другой. Однако я, конечно же, не мог себе этого позволить.

Отдыхать было пока что рано.

— Зрачки вялые, правый шире левого, — монотонно забормотал врач, отставляя свечку. — Теперь закройте глаза. Вытяните руки вперед. Правым указательным пальцем коснитесь кончика носа. Пожалуйста.

Я сделал так, как он попросил.