Танкист. 1941. Том 1 (СИ) - Март Артём - Страница 20

— Бери, бери, — улыбнулся я, — за себя переживай. И за дочку свою. За нас — не надо.

Изба старого деда Семена встретила нас глухим полумраком. Здесь пахло сырой картофельной землей, прелой соломой и застоялым навозом от запертой в сенях коровы.

Наполовину выбитые взрывными волнами окна дед заколотил серыми, наспех отесанными горбылями и наглухо заткнул щели рваной мешковиной. Сквозь них едва пробивался бледный лучик декабрьского солнца.

На колченогом деревянном столе, куда мы складывали все, что принесли старику, тускло горела «коптилка» — расплющенная латунная гильза от сорокапятимиллиметрового снаряда.

В её узкое горлышко был вставлен скрученный из шинельного сукна фитиль, который лениво сосал мутную солярку, коптя и бросая на бревенчатые стены дрожащие, зловещие тени.

Массивная русская печь в углу стояла почти остывшей — топить её было нечем. Сейчас печь лишь едва дышала чадным теплом от тлеющего в топке соснового хвороста.

Прямо на печи, на груде засаленных овчинных тулупов, лежала дочь старика.

Ей было около сорока, но в этом желтом, колеблющемся свете фитиля её землистое, осунувшееся лицо казалось лицом древней старухи. Женщина то и дело заходилась лающим, сухим и тяжелым кашлем.

— А вы, как же? — все повторял старик, — а вы?..

— И еще кое-что, — сказал я, зыркнув на ослабшую женщину, лежавшую на печи. — Это тоже возьми.

С этими словами я отвязал от ремня фляжку и сунул деду.

— Спирт. Растирай ей грудь и спину. Должно полегчать.

Краем глаза я поймал лицо Пети. На миг мне показалось, что он хотя бы бровью поведет. Как-никак, я его драгоценную самогонку отдаю. Однако он удивил. Лицо его оставалось спокойным, а на губах играла легкая, дружелюбная улыбка.

Заряжающий не возражал. И это было самое главное.

— Спасибо! Спасибо, сынки! — пробормотал дед, нянча на руках фляжку и банки с консервами так, будто они были живыми существами, — Спасибо! Уж я думал — скоро будем помирать! А теперь… Теперь, глядишь, еще чутка, — он разулыбался беззубым ртом, — еще чутка и протянем!

— Протянете, — сказал Сидорыч. — Скоро мимо наши проходить будут. Так-что… Так что протянете…

Я еще разок осмотрелся. Дед упомянул еще какую-то девчонку, однако в доме я заметил лишь двух человек.

— Скажи, дедушка, — начал я. — А где ж твоя девчонка?

Дед чуть-чуть помрачнел. Глянул на печь, словно бы пытаясь поймать там взгляд своей дочери. Однако из-под овчинных тулупов послышался лишь хрипловатый кашель.

— Ну та, — продолжал я, — которую ты нашел?

Дед сглотнул.

— Да… Да она в погребе сидит, внучок.

— В погребе? — приподнял я бровь.

— Ага-ага, — старик с трудом поставил припасы на стол, — бедная она. Сразу видать, хлебнула. Я ее два дня тому нашел на окраине деревни. В хлеву. К нашему дому она подходить боялась. Уж кое-как я смог ее уговорить зайти. А иначе ж как? — он развел руками. — Иначе ж она в первую ночь замерзнет!

— А почему… она в погребе? — насторожился Сидорыч.

— Так… Так до сих пор от бомбежки прячется!

— Это как… От бомбежки? — удивился Петя.

Старик вздохнул. Махнул рукой.

— Странная она. Не говорит совсем. А как бомбежка началась, мы спустились в погреб. Переждали, пока затихнет. А когда перестал немец землю буравить, так стали мы, значит, подниматься.

Мы с Сидорычем переглянулись. Но перебивать деда не стали.

— Я Марфушу поднял, за девочкой вернулся. А она ни в какую!

— Как это, ни в какую? — нахмурился Петя.

— А так! Сидит, выходить не хочет. А как я ее уговариваю подняться-то — плачет! — вздохнул он. — Стар я стал. Мочь не та. Был бы помоложе лет хоть на двадцать, ну ее на руки и вынес. Что там той девочки-то? А сейчас силы уже совсем не те… Ох… Совсем…

Он опустил взгляд. Покачал головой.

— Вот теперь хожу, боюсь, как бы она там не замерзла! Да еще… Еще и Зорька сбегла, как рядом загрохотало. Пришлось ее ходить шукать…

— Так, ясно, — я глянул сначала на Сидорыча, потом на Петю, — показывай. Где у тебя погреб?

Чтобы показать погреб, дед вывел нас на крыльцо.

Во дворе, утопая по самый скат крыши в нетронутых сугробах, чернел низкий рубленый сруб — тяжелая, засыпанная метровым слоем мерзлой земли и лапника погребица.

Сверху она казалась обычным заснеженным холмом, и только торчащая из сугроба сколоченная из четырех досок вытяжная труба выдавала, что под землей что-то есть. Из трубы, впрочем, не шло никакого дымка — тепла внизу не было.

Мы прошли к погребу по узкой вытоптанной в снегу тропинке.

Массивная, обитая драным войлоком дверь была распахнута.

— Дочка! Дочка, ты тама⁈ — крикнул старик в темноту. Потом обернулся. — Видите? Не отзывается совсем. Словно немая.

— Так ладно, — Петя двинулся вперед, — спустимся, глянем, что там с ней.

Никита намылился следом, но я остановил обоих.

— Тихо. Не спешите.

Никита нахмурился. Петя же удивленно спросил:

— А чего?

— Скопом пойдем — напугаем, — покачал я головой.

Танкисты переглянулись.

— Я пойду, — сказал я.

Петя поджал губы. Никита отвел глаза.

— Пускай идет, — пробурчал Сидорыч. — А мы тут подежурим.

Я заглянул в погреб.

Вниз уходила крутая земляная траншея с наспех брошенными под ноги обледенелыми плахами вместо ступеней.

Стоило мне спуститься на пару метров под накат, как в лицо ударил плотный, могильный холод.

Там, в глубине земляной ямы, пахло сырым песком, гнилой картофельной ботвой, плесенью и прелой соломой.

Потолок подполья — тяжелые сосновые бревна — прогибался под весом наваленной сверху промерзшей земли.

Стойки-подпорки хрустели, и на них, словно седая шерсть, нарос толстый слой игольчатого инея.

Стоило мне задеть плечом бревно, как этот иней с сухим шорохом посыпался мне на спину.

По углам погреба, на подгнивших дощатых полках, сиротливо жались остатки колхозных запасов: пара пустых плетеных корзин, треснувшие глиняные крынки и два мешка с мелкой, сморщенной картошкой.

На полу, прямо на мерзлом сером песке, дед устроил лежанку — набросал охапку ржаной соломы и прикрыл её дырявым ватным одеялом.

На этой соломе я и увидел ее.

На лежанке, свернувшись плотным клубком, пряталась та самая девчонка, о которой рассказывал старик.

На вид ей было лет пятнадцать-шестнадцать.

Из ворота огромного, обгорелого на локтях взрослого ватника, в который её бережно замотал дед, виднелась тонкая, бледная шея.

На бледном, землисто-сером лице, испачканном сажей, ярким пятном выделялись огромные, светлые в полутьме глаза.

Они были широко открыты и смотрели прямо на меня испуганным, затравленным взглядом.

— Эй, — я медленно, чтобы не спугнуть, двинулся к ней.

Когда сделал шаг, девочка вздрогнула, прижалась к обледенелой стене. Даже в темноте я заметил, как она дрожит.

— Я тебя не обижу.

Я двинулся ближе к ней. Аккуратно, так, чтобы ненароком не издать ни единого лишнего шороха.

Девушка так и сидела, поджав к себе ноги, и смотрела на меня своими огромными глазами. Сейчас, в этой темноте, она казалась мне загнанным в угол зверьком.

— Холодно тебе, — проговорил я. — Вижу, холодно. Ну ничего.

Я приблизился. Сел рядом.

— Слышишь меня?

Она не ответила. Только сжалась сильнее.

Я аккуратно потянулся к ней. Она тут же спрятала взгляд.

— Не бойся меня. Свой я. Свой. Вот, смотри.

С этими словами я полез в карман, достал спички, прихваченные из танка. Чиркнул одной. Огонек тут же задрожал в моих руках. Я аккуратно защитил его от случайного сквозняка, который мог прорваться сюда сквозь распахнутую дверь.

Тьма, что царила тут, в самом углу, тут же отступила. В тусклом свете крохотного огонька она превратилась в желтый, почти теплый отсвет. На стенах проявились тени.

— Вот, видишь? — я торопливо поднял спичку, улыбнулся девушке. — Не страшный я совсем.