Танкист. 1941. Том 1 (СИ) - Март Артём - Страница 19

Их молодые, чумазые лица ожесточились. Глаза наполнились холодной, суровой серьезностью.

Казалось, в этот момент в них больше не было ни спесивой вспыльчивости, присущей Пете, ни робости молодого бойца, которую так часто демонстрировал всем Никита.

Звук разрывов чужих, вражеских снарядов, пахавших где-то вдали родную землю, убивавших где-то вдали советских людей, висел над ними, как тяжелое напоминание. Сближали, как общая, самая страшная беда, которую только можно себе представить.

Война была сейчас где-то далеко, в нескольких километрах. И одновременно, близко, прямо тут, на лицах этих молодых парней. В их ясных глазах. В их душах, наполненных решимостью дать отпор.

И я знал, что они дадут. Не сейчас, еще не скоро. Но дадут.

Я медленно пошел к танку. Забрался на моторное отделение.

Двигатель ровно гудел под ногами. Заглушал звуком своей работы гул выстрелов спрятавшихся где-то далеко-далеко гаубиц. Но шум рвущихся снарядов заглушить он не мог.

— По перекрестку у Глухово чешут, гады, — хмуро выдохнул заряжающий Петя, утирая закопченный нос рваной рукавицей. — Там как раз наш пехотный полк недавно закрепиться пытался.

— Видать, закрепился, — тихо ответил Никита. — Видать, корректировщик их высмотрел.

— Теперь их там сто пятыми гаубицами в лед заколачивают… — ответил Петя.

Я промолчал, всматриваясь в горизонт, где над лесом поднималась едва заметная сизая хмарь от сотен разрывов.

В моей прошлой жизни на передке такой плотный накат артиллерии означал только одно: у парней в том квадрате сейчас секунды превратились в вечность. И нам нужно было ехать именно туда — прямо в этот грохочущий железный замес, потому что за тем самым перекрестком стояли тылы нашей бригады.

— Передушить бы их всех голыми руками, — сквозь зубы процедил Петя.

Никто ему не ответил. Никита лишь оторвал взгляд от дымной серости, что поднялась над горизонтом от идущей там бомбардировки, и глянул на Петю.

— Всех, — бросил Петя Никите в лицо. — Гниду эту фашистскую, что к нам заявилась, и никого, кроме себя, за людей не считает… Гитлера этого, сукина сына, которому у себя в Европе места мало…

— Отогнать бы их сначала от Москвы подальше, — со спокойной, ровной задумчивостью проговорил Никита.

— Отгоним, — бросил я.

Оба танкиста оторвали взгляд от небес. Обернулись. Глянули на меня. Лица их оставались серьезными и казались слишком уж взрослыми для их лет.

— И задушим, — закончил я.

— Легче сказать, чем сделать, — ответил Никита.

Я положил обоим танкистам руки на плечи.

— Вот вспомните меня, когда будете по Берлину ехать, — проговорил я с улыбкой.

Танкисты переглянулись. И на лицах их, внезапно даже для меня, тоже заиграли робкие, еще пока не смелые, но все же улыбки.

Петя хмыкнул.

— Ловлю на слове, Витек. Ловлю на слове, — немного повеселев, сказал он.

Танк замер, качнувшись на катках, и дизель перешел на глухой, ровный холостой стук.

Я глянул на Петю, тот только развел руками, сидя на своей кулисе.

Дорога наша, с того момента, шла как надо. Ехали спокойно и даже не останавливались. Пока не подошли к совсем крохотной деревушке, располагавшейся в нескольких километрах от села Глухово.

Я высунулся из люка, чтобы посмотреть, почему Сидорыч остановил машину.

Когда мы с Петей вместе подняли тяжелый люк, я выбрался наружу и сел на башню, свесив ноги внутрь.

Танк наш мерно рокотал на дороге, пролегавшей через деревню.

Вокруг было всего пять или шесть дворов, однако я сразу заметил, что дым шел лишь из печной трубы одного сруба. Остальные избы стояли мертвыми, заснеженными. Дворы их покрывал совсем нетронутый снег, по которому явно не ходил ни один человек.

Однако, почти сразу я заметил и причину нашей остановки.

Почти перед самым носом танка, в каких-то нескольких метрах, дорогу упрямо пересекал старик.

На вид ему было далеко за семьдесят — согнутая спина в засаленном, подпоясанном лыком армяке, лицо серое, заросшее грязной седой щетиной. Окоченевшими пальцами он тащил за веревку тощую корову.

Корова испуганно косила фиолетовый глаз на наш Т-34, но старик даже не взглянул на танк. Он просто делал свой очередной шаг, медленно переводя единственную свою ценность через фронтовую дорогу.

— Глуши мотор! — проорал я в башню.

— Чего⁈ — заорал мне Петя, выглядывая со своего места.

— Мотор!

— А! Щас!

Он исчез в нутре машины. А через пару секунд двигатель танка заглох.

— Здорова, отец! — крикнул я, — Мож, тебе помощь какая нужна?

Старик отреагировал только сейчас. Он обратил ко мне свое сухое, обветренное лицо.

— Ты прости, танкистик, — заговорил он слабым голосом, шамкая и как бы пережевывая слова, — Зорька моя сбегла, как услышала, что фашисты Сухово бомбят. А мне без нее никак нельзя. Да уж и прыти у меня поменьше, чем в молодости. Тороплюсь-тороплюсь, дорогу перейти, чтоб вас не задержать. А видишь, все едино не смог!

Я еще раз огляделся. Только срубы, даже заборов нет. Видать, последние уже давно пустили на дрова проходящие мимо немецкие части. В общем — пустота. Казалось, будто здесь, в этой крохотной деревеньке, никто и не живет больше.

Я полез из башни.

— Не торопись, отец! Давай помогу.

— Да не-не! Не надо, танкистик, — запротестовал дед, — Я щас, скорехенько!

Слушать я его не стал. Спрыгнул с брони на землю и поспешил к нему, взял из сухих, холодных рук повод.

Тощая корова тряхнула костлявой шеей. Казалось, когда я приблизился, животное даже не заметило меня.

— Ну… Ну спасибо, внучок. Дай тебе бог здоровья, — забормотал дед, когда я быстрей повел корову прочь с дороги.

— Дядка! — выглянул Сидорыч из люка мехвода, — ты тут один живешь?

— Почему один? — старик обернулся. — Невестка моя, Марфуша, тут еще. А еще есть девчушка, но та странная, молчаливая совсем, постоянно, как во сне!

— И все? А вон в тех домах пусто? — спросил Сидорыч.

— Так… Так мужики на фронт ушли. Девки да бабы, кого фашисты замучили, кто сбежал, как наши немца погнали.

— А ты чего ж не убежал⁈ — крикнул Петя, тоже выглядывая из башни.

— Да куда уж мне? Марфа, у меня болеет. Застыла на морозе. Да теперь еще и девчушка, — бормотал старик, тряся грязной бородой, — если куда идти, так замерзнем. А тут хоть у изба. Зорька у нас, — он указал на корову, которую я уже перевел через дорогу. — Наши, у нас. Вон, уже немцев гонят. Так ежели судьбою написано помирать, так лучше уж дома.

— Куда твою корову вести, отец? — спросил я негромко, когда старик, наконец, добрался до края дороги. — Где ты ее тут держишь?

— Вон тама! Тама! В сенях она зимует! — забормотал дед, — Да не надо, танкистик. Ты езжай, куда тебе надо. Дальше уж я сам!

Он полез ко мне, пытаясь взять повод. Но я повременил. Глянул на него.

— Да все хорошо, дедушка, — проговорил я мягко. — Помогу. Ты мне, лучше, скажи. У тебя дома еда-то есть?

— Ну вот, дядька, — разулыбался мехвод Сидорыч, ставя на стол две бутылки солярки, сцеженной с бака танка, — принимай гостинцы!

— Да чего вы, сынки⁈ — удивился дед, — Да… Да не надо! А вы⁈ А как вы⁈

— Как-нибудь проживем, — хмыкнул Петя, расставляя на столе две банки тушенки.

Я достал газетный сверток. Развернул его на столе. Внутри было еще два. Я развернул и их. Показал старику горсть грязных, колотых кусков сахара и горсть сушеной заварки, что хранились в них.

— Ты за нас, небоись, отец, — улыбнулся я. — Все с нами будет как надо.

Никита достал из запазухи тяжелую, твердую, как камень, буханку, которую он всю дорогу сюда пытался хоть как-то отогреть теплом собственного тела.

Радист хотел было что-то сказать старику, все еще пытавшемуся понять, что же тут вообще происходит. Однако смог выдавить из себя лишь скупое «Вот».

— Да как же это… — старик взял банки с тушенкой трясущимися руками, — да зачем же это? А вы? А вы, солдатики… как?..