Танкист. 1941. Том 1 (СИ) - Март Артём - Страница 18

— Таран-сарай! — хохотал Петя, размазывая по чумазому лицу слезы, — во зарядил!

— Я потом… — пытался пробиться сквозь собственный смех Сидорыч, — потом, когда вернемся, мужикам расскажу! Во обхохочутся!

«Когда вернемся» — эти слова, такие простые, брошенные вскользь, без всякого прямого умысла, будто бы воодушевили весь экипаж. Нет, никто не обратил на сказанное Сидорычем никакого внимания. Фраза просто вылетела, и тут же утонула в отголосках их общего смеха.

Но это и было важно. Ведь никто против нее не спорил. Не подвергал сомнению. Все, кто смеялся вместе сейчас, четко знали — они вернутся. По крайней мере, сегодня.

Я улыбнулся их смеху, этим словам. Улыбнулся, потому что этого от них мне и было надо.

Не терять духа — вот что самое главное. Особенно сейчас, когда враг совсем рядом, и смерть может упасть на нас в любой момент.

— А ну, тихо, — бросил я, пытаясь слухом пробиться сквозь их общий, уже немного подутихший смех.

Сидорыч замолчал почти сразу. За ним успокоился и Никита. Только Петр не сразу понял, что все замолчали. Еще несколько мгновений его смех разносился по башне. Но, наконец, стих и он.

— Слышите? — тихо спросил я.

Петя нахмурился. Стянул танкошлем и прислушался, приподняв взгляд к люку.

— Ничего не слышу… — выдал он.

— Вот именно, — тихо проговорил я. — Он улетел. Сколько мы тут сидим?

Петя полез под рукав камбеза, пытаясь отыскать часы.

— Я четко не засекал, — раздался снизу голос Сидорыча, — но минут десять точно.

— А… сука… — Петя сплюнул на укупорки, — часы разбил. Зараза…

— Если б нас заметили, — сказал я, — то уже начали бы бомбить.

Все молчали, все еще слушая тишину. Потом, наконец, отозвался Сидорыч:

— Да я думаю, уже давно бы начали.

— И… И что будем делать? — спросил Никита из-под пушки.

— Выждем еще чуть-чуть для верности, — сказал я. — А потом будем выезжать.

Выждав еще минут семь, мы наконец смогли выдохнуть.

«Рама», видимо, ушла куда-то в другую часть неба, так и не разглядев нас под импровизированным щитом из веток и снега.

Пронесло.

Однако оставаться в завале было нельзя — двигатель быстро терял драгоценное тепло, а в лесу Т-34 был зажат, как в тисках.

Мы всей четверкой вылезли через люк мехвода наружу, чтобы очистить машину от того хлама, что она успела на себя намотать во время нашего безумного таранного рывка.

Воздух после удушливой соляной хмари боевого отделения казался обжигающе чистым. Морозный, он ударил в нос и легкие, и, казалось, придал всем силы.

А может быть, это радостное воодушевление от того, что мы так и не стали целью немецкой артиллерии, завело экипаж с пол-оборота.

Мы работали быстро, зло, торопясь убраться с места нашей внезапно замаскированной позиции.

Сидорыч, Петя и радист Никита ломами и саперными лопатками сбрасывали с лобовой брони и маски пушки тяжелые, забитые снегом сосновые лапы, которые наглухо перекрывали обзор.

Я голыми руками, обжигая пальцы о ледяной металл, выдирал куски березовых веток, застрявших в пазах люка механика-водителя.

Потом Сидорыч проверил катки — слава богу, ни один сук не заклинило между балансирами, а свежие траки сидели в цепи плотно и ровно.

Когда лобовой лист и люки были очищены, мехвод, пыхтя, влез на свое рабочее место, мы втроем остались стоять на заснеженной опушке, готовые координировать его маневр снаружи.

Дизель В-2, еще не успевший остыть, отозвался на нажатие кнопки пуска мгновенно — он зарычал, тяжело выдохнул гарью из патрубков, и лес снова наполнился плотным, уверенным рокотом.

Выехать из этой лесной ловушки вперед было невозможно: перед носом танка лежали поваленные стволики молодых берез и ветки, что мы сбросили вниз с брони. Оставался только один путь — назад, по собственному следу, на обледенелую дорогу.

Сидорыч выжал главный фрикцион. Коротко, с сухим металлическим лязгом нашел заднюю передачу.

— Давай, Сидорыч! Внатяг! Чуть правее бери, а то на сосну наедешь! — кричал ему я, стоя перед люком мехвода, и указывая, куда завернуть. И пусть крик мой едва пробивался сквозь рев мотора, опытный Сидорыч делал все как надо.

Тридцатьчетверка тяжело, неохотно шевельнулась. Бортовые редукторы выдали массивный, неодолимый гул. Гусеницы натянулись, и танк начал медленно пятиться, выбираясь из-под белого навала поваленных веток, которые не обязательно было убирать, чтобы сдвинуть машину с места.

Медленно, но верно тридцатитонная бронемашина выкапывала себя из древесно-снежной ловушки силой своего дизеля.

Танк выходил задним ходом, словно огромный раненый зверь, выбирающийся из берлоги. Корма тридцатьчетверки с треском подминала под себя мелкий кустарник, широкие стальные траки с хрустом крошили обледенелый наст, выбрасывая из-под ведущих колес куски спрессованного снега и мерзлой хвои.

С каждым метром машина сбрасывала с себя остатки лавинного сугроба, упавшего на нас с веток близстоящих деревьев. Снежные глыбы беззвучно валились с надгусеничных полок, открывая взору броню танка.

Сидорыч вел машину практически в слепую, но делал это ювелирно. Он смотрел на меня через открытый люк, ловя мои знаки.

Танк мягко, без рывков преодолел крутой подъем пригорка. Гусеницы со скрежетом полоснули по обледенелому краю насыпи, разбрасывая комья снега, и Т-34 наконец, по своим собственным следам, выкатилась обратно в белое, отделяющее посадку от дороги поле.

Сидорыч затормозил, дизель перешел на ровные, глухие холостые обороты. Машина замерла посреди зимней белизны, окутанная облаком сизого выхлопа и полностью готовая к маршу.

— Запрыгивай! Пошли на базу! — крикнул я парням, запрыгивая на надгусеничную полку.

Петя с Никитой, ждавшие по бокам от танка, тут же побежали к машине, таща на плечах и в руках шанцевый инструмент и ломы. Потом они торопливо принялись грузить все это добро в ящик.

— Ну что⁈ Шепчет машинка-то? — крикнул я Сидорычу, когда подошел к люку мехвода и оперся руками о броню носа танка. — Должны доехать!

— Должны! — ответил он, помогая себе руками устроить ноги поудобней у педалей, — Главное, левый бортовой фрикцион цел! А то я все переживал, что этот хер! Этот Воентех, его до конца добьет!

— Дотянем! — похлопал я танк по броне, — Не боись!

— Ну!

Заряжающий и радист принялись запрыгивать на броню.

— Ну что⁈ Ты лезешь или как⁈ — крикнул мне Петя, пропуская вперед себя радиста. — А то, мож, тут решил заночевать⁈

— Не дождешься! — прокричал я ему с улыбкой, и принялся забираться на надгусеничную полку.

А потом, где-то грохнуло. Да так раскатисто, что Петя аж присел.

Глава 9

Потом грохнуло еще раз и еще.

Гул этот усиливался и нарастал.

Где-то в пяти-семи километрах к югу грохотала яростная, пронзительная канонада.

На таком расстоянии звуки войны теряли свою хлёсткую резкость, сливаясь в один бесконечный, утробный рокот.

Казалось, будто там, за пеленой соснового леса, невидимый великан с грохотом высыпал из огромного ведра миллионы тонн крупного щебня на железный настил.

Земля под катками нашей тридцатьчетверки не тряслась, но сам хрустальный декабрьский воздух будто бы мелко, едва заметно дрожал. И дрожь эта, казалось, передавалась всему телу.

Сухие, частые шлепки немецких выстрелов мгновенно перекрывались плотными, сдвоенными ударами разрывов. Эхо лениво каталось над макушками деревьев, из-за чего казалось, будто этот огненный ад обложил нас со всех сторон.

Я обернулся. Глянул на экипаж.

Петя застыл на полке, наступив одной ногой на моторное отделение. Никита стоял рядом.

Взгляды обоих танкистов устремлялись куда-то в небо. Туда, где немецкая артиллерия безжалостно утюжила позиции, а может быть, резервы, которые советское командование стягивало к фронту.

Оба танкиста казались завороженными тем, что слышали вдали. Я не знал, успели ли они и раньше насмотреться на такие бомбежки. Но если и да, то так пока и не привыкли к ним.