Танкист. 1941. Том 1 (СИ) - Март Артём - Страница 17

Обе ведущие звездочки одновременно, без малейшего перекоса, рванули стальные ленты гусениц.

Металл со страшным, визгливым скрежетом вгрызся в проушины траков. Тридцать тонн каленого железа прыгнули вперед с такой силой, что нас с Петей швырнуло назад, и заряжающий чуть было не ударился затылком о боеукладку. Гусеницы провернулись на катках, сдирая обледенелый слой с дороги и выплевывая из-под кормы каскады мерзлой подмосковной земли, а танк, тяжело заваливаясь носом, уже летел с насыпи прочь от дороги.

Когда танк на полной скорости сорвался с накатанного шоссе, мир внутри тридцатьчетверки сошел с ума.

Нас швырнуло в дикую, рваную качку так, что я немедленно отбил плечо о броню башни.

Подмосковная декабрьская целина только казалась пушистой ватой — под ней скрывался промерзший наст, глубокие скрытые колеи и окаменевшие от мороза кочки.

Танк швыряло из стороны в сторону с такой силой, что удержаться на сиденьях без синяков было невозможно.

Казенник пушки Ф-34 трясло перед нашими с Петей лицами. Жесткое железо танкового нутра било по плечам и коленям, а дизель за спиной орал так, что в голове звенело.

Внезапно Сидорыча засыпало снегом прямо сквозь люк.

Это тяжелый нос танка с размаху врезался в сугроб, поднимая широкий веер белой крошки.

Сидорыч вел машину вслепую. Схватившись за рычаги, он ориентировался лишь по смутным, мелькающим вверху силуэтам сосновых крон.

Каждый раз, когда Т-34 с глухим ударом проваливалась в очередную яму, я стискивал зубы так, что казалось, будто иначе они просто вылетят ко всем чертям.

А потом мы добрались до посадки. Влет в лесополосу ощущался так, как настоящее лобовое столкновение.

Нос тридцатьчетверки с оглушительным треском смял подлесок, в щепки круша молодые березы и вековые сосновые лапы толщиной в руку.

По лобовой броне и башне забарабанил сумасшедший град из веток и обломков стволов — внутри это отозвалось таким грохотом, словно по нам без остановки колотили кузнечными кувалдами.

В следующий миг на корму обрушилась настоящая белая лавина. Сбитый с крон снег сплошным водопадом рухнул через открытые жалюзи прямо на раскаленный, дышащий жаром двигатель.

Всё вокруг мгновенно зашипело. Тесную утробу танка заволокло плотным, удушливым белым паром. Петя закашлялся, судорожно глотая воздух и протирая слезящиеся глаза.

— Глуши! — крикнул я что есть духу и закашлялся.

В шуме двигателя крик мой прозвучал, как едва слышимый, сдавленный шепот.

Я не знал, слышал ли меня Сидорыч или нет. Однако мехвод наш был опытным танкистом. Этого у него не отнять.

Оглушительный рокот дизеля оборвался на полувздохе. И в ту же секунду нас накрыла вакуумная, неестественная, звенящая тишина. Было слышно только, как тяжело и свистяще дышим мы сами, как капает горячий конденсат с потолка башни и как остывает, пощелкивая, металл трансмиссии.

Мы замерли, замуровав себя в железной коробке под слоем наваленных сосновых ветвей. А снаружи, прямо над нашими головами, лениво и тоскливо нарастал прерывистый, завывающий вой двигателей немецкой «Рамы».

— П-приехали… Кхе-кхе… — выдавил Сидорыч со своего места.

Петя поправил танкошлем, зашипел от боли, прокашлялся.

Желтоватый свет бортовых ламп отбрасывал ему под глаза болезненные тени.

— И… И что теперь?..

— А теперь, — проговорил я, прислушиваясь к тишине и гулу немецкого самолета где-то над головой, — а теперь будем ждать.

— А… А если он нас заметил? — тихо, почти шепотом пробормотал Никита.

Сидорыч выматерился, но ничего не ответил связисту.

— Падла… Нас же накроют… — простонал Петя.

— Тише, — бросил я, прислушиваясь к рокоту двигателей «Рамы».

Немецкий корректировщик шумел где-то в небе. И, судя по далекому, почти призрачному гулу, самолет летал где-то над дорогой. Ближе ли, дальше, понять было решительно невозможно.

— Сами себя зарыли! — сплюнул Петя, — хоть хоронить не придется!

— А что еще было делать? — отозвался мехвод, — стоять там и ждать, пока эта падла нас заметит?

— Да хоть что-то!

— Ну вот мы «что-то» и сделали!

— Мы не знаем, заметил он нас или нет, — покачал я головой. Потом глянул на Петю. — Далеко он был?

— Да… Да откуда ж мне знать⁈ — вспылил Петя, но под моим тяжелым взглядом тут же успокоился. Проговорил уже глуше и тише: — километров пять. Может семь. Над лесом шел. Я видал…

— Мог и не заметить, — тихо шепнул радист.

— Мог, — я согласился. — Попробуем пересидеть.

Ну что ж, отчаянная ситуация требовала отчаянных мер. Оставаться на дороге — смерти подобно. Пилот «Рамы» без труда высмотрел бы наш танк посреди белой пустоты, и так бы навел, что первые же выстрелы немецких гаубиц размазали бы нас чуть не по всей дороге.

Ну а двинь мы к своим на всех парах, все равно далеко бы не уехали. Фашисты просто накроют весь квадрат и баста.

Единственным шансом спастись сейчас было просто спрятаться. И, судя по тому, как четко сработал Сидорыч, наши с ним мысли сходились.

Мы не знали, заметил ли нас немецкий летчик. Не знали, станут ли нас бомбить. Следующие пять-десять минут должны были ответить на этот вопрос.

И тянулись они долго.

Экипаж притих. Все затаили дыхание, ожидая, что ж будет дальше.

— Слышь, Витя, — тишину эту, нарушаемую лишь далеким гулом немецкого самолета, потревожил тихий голос Пети, — а моя фляжка у тебя?

— Да.

— А… А дай? — сглотнул Петя. — Ну…

— Нашел время, — пробурчал Сидорыч. — Тихо сиди.

— Да я глоток, — негромко ответил заряжающий.

— Не до твоего самогона щас, — в голосе мехвода отчетливо прорезалось раздражение.

— Тебе что… Жалко? — с укором спросил Петя. — Да и вообще! Я не тебя спрашивал!

— Да знаю я тебя. Щас начнешь прилаживаться в тихую, — пробурчал Сидорыч.

— Я глоток! Для храбрости глоток! — насел на него Петя.

— Или от скуки, — тихо хмыкнул на своем глухом месте Никита.

— Ага… Сиди там… Тебя спросить забыли, — раздраженно бросил ему заряжающий.

Я пошевелился, полез к боковому перископу. Когда заглянул, ожидаемо ничего не увидел. Танк присыпало снегом и ветками. И, конечно же, мы остались, считай, слепы.

Однако определенный расчет на такое положение дел у меня всё-таки был. С высоты да еще и в роще, очень может быть, что нас и не видно. Да только никак не проверишь, пока машину не покинуть.

Я попробовал приподнять башенный люк. И без того тяжелый, он немедленно во что-то уперся. Скорее всего, на танк упала ветка.

Пока Петя наседал на нашего радиста, Сидорыч снизу тихо сказал:

— М-да… Если пушке хана, то весело нам будет…

— Так что сиди там, в своем скворечнике, и рот не раззевай! — ругал Петя Никиту.

— Да я и не раззеваю, — пробурчал в ответ тот.

Никита ответил заряжающему почти спокойно, даже попытался добавить равнодушия в голос, однако он все равно подрагивал от волнения.

— Так и че? Фляжку-то дашь? — снова спросил у меня Петя.

— Как по-турецки будет танк? — спросил я в ответ.

Петя затих. Уставился на меня, округлив светлые на чумазом лице глаза.

— Чего?..

— Как будет танк по-турецки? — хмыкнул я.

В утробе танка, казалось, стало еще тише, чем было до этого. Даже гул двигателя все никак не улетающей «Рамы», казалось, стал отчетливее на этом фоне.

Все молчали. Петя удивленно сглотнул.

— И как же? — прозвучал тихий голос мехвода, откуда-то у меня из-под ног.

— Таран-сарай, — проговорил я, отвернувшись.

Дурацкая шутка заставила экипаж притихнуть еще сильнее. Хотя, казалось, сильнее уже некуда.

А потом снизу, с водительского места, раздался тихий, хрипловатый смешок Сидорыча.

Его подхватил и Никита. Радист сначала прыснул, потом тихо рассмеялся.

Смех его тут же подстегнул Сидорыча. Он рассмеялся громче. И уже через полминуты оба они расхохотались так, что и Петя не устоял.

И вот, экипаж уже ржал полным ходом. Мехвод, радист-пулеметчик и заряжающий — все смеялись в голос над такой дурацкой шуткой. Их дружный, заливистый, но несколько нервный смех тут же задавил тягостное напряжение, царившее в танке до этого момента.