Через океан (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 8

Я сидел напротив и глядел, как в отдушину пробивается серое. И думал о том, что в сентябре, на этом самом месте, он подписал бумагу, которой я вытащил Прошку из шкиперской части. А третьего дня взял на себя чужую жизнь, сказав: «Подпишу я». А нынче отдал мне свою.

Обход я начал в восемь и делал долго, потому что после такой ночи всё валилось из рук. Ефрема смотрел первым.

— Ну, как?

— Дык идёт, вашбродь.

— Сколько раз за ночь вставал?

Он подумал.

— Четыре.

— А на той неделе?

— Шесть.

Вот это и был весь мой успех за восемь дней. После прокола он стал ходить сам. Ходит подолгу и не досуха, всякую ночь встаёт — и это не выздоровление, а отсрочка. Ход у него как был узок, так и остался. Прокол опорожняет пузырь, а сужение остаётся. Колоть его каждые две недели три года подряд я не могу: на третий или четвёртый раз пойдёт затёк, и тогда я его похороню сам — своими руками и по всем правилам.

Стало быть, ход надо расширять. А расширяют его бужами, то есть тонкими гибкими стержнями, которые вводят изо дня в день, прибавляя в толщину по волоску. Бужей у нас нет и до Рио не будет.

Первые два я пробовал сделать сам ещё после выхода из Портсмута, из китового уса, взятого у парусного мастера. Первый я обточил слишком поспешно, и на нём осталась заусеница, которую я нащупал пальцем: с такой в человека не полезешь. Второй треснул вдоль, когда я его гнул. После этого я признал, что руки у меня не оттуда, и пошёл к тому, у кого они оттуда.

Качанова я нашёл после обеда.

— Никанор, дело есть. И дело для Ефрема.

Плотник отложил стамеску.

— Для Ефрема сделаю.

Я объяснил ему, что мне нужно. Пруток в аршин длиной: круглый, гладкий, толщиной с гусиное перо; конец закруглить оливкой, ни единой заусеницы. И таких прутков шесть: от самого тонкого и дальше, каждый на волос толще предыдущего.

— По волоску? — Качанов поглядел на меня. — Это на глаз не выйдет.

— А ты не на глаз. Я тебе дам мерку.

— Дык давайте. — Он повертел пластину уса в пальцах, попробовал ногтем и поскрёб. — Сухой он у Прохора лежал. Сухой треснет. Его отмочить надо, а после сушить в тени, не на солнце.

Я про это не подумал. И вот тут стало ясно, отчего у меня треснул второй.

— Никанор, а отчего для Ефрема?

— Дык я его к вам и привёл, — сказал плотник. — Тогда привёл, а после думаю: а ну как не довёл бы.

Дроздова я смотрел вторым. Он дул в кружку через соломину исправно, и нижняя часть левого лёгкого у него почти расправилась.

— Семён, спишь как?

— Плохо.

— Снится?

Он помолчал.

— Не снится. Я лежу и вспоминаю.

— Что вспоминаешь?

— Ту ночь. — Он поглядел на меня. — Которую в трюме провёл. Я, вашбродь, всё пытаюсь вспомнить и не могу.

Он ведь единственный, кто видел ящик до меня. Это он в Портсмуте застрял в трюме за сдвинувшейся бочкой, пролежал там девять часов и едва не помер от холода. И это он мне про тот ящик и сказал. А как он там оказался и что видел, он не помнит до сих пор.

Память после такого не всегда возвращается. Иногда она приходит через месяц, иногда через год, а иногда не приходит вовсе, и человек так и живёт с дырой. У меня был единственный свидетель, и память его была пуста.

— Семён, ты не насилуй. Ежели вспомнится, само придёт.

— А ежели не придёт?

— Значит, не придёт.

После обеда я занялся вакциной. Тут считать надо было от девятнадцатого сентября, когда у Пленкова прививка принялась, а у Степанова — нет.

Материей от Пленкова я привил двоих двадцатого сентября. У обоих взялось. Двадцать восьмого я взял материю от них и привил следующих двоих — вот эти двое у меня теперь и подходили. Матушкин и Андреев.

Восьмой день у них выпадал на пятое октября, то есть на завтра.

— Владимир Гаврилович, запишите на завтра.

— Записал уже.

— Матушкин и Андреев, восьмой день. Ежели у обоих возьмётся, привьём следующих двоих шестого.

Скородумов поглядел в свой лист.

— А ежели у обоих не возьмётся?

— Тогда у нас есть стёкла, — я поморщился. — Только стёкла эти в такой жаре долго не пролежат.

Я вожу эту цепь вторую неделю, и на бумаге всё идёт складно, и звено цепляется за звено. А держится она на волоске. Шаг — восемь дней. Пропустишь два дня, и материя перезреет, и брать будет нечего. Не возьмётся у обоих разом — и всё встанет. И так — тридцать шесть раз подряд, до самого Кадьяка.

Под вечер я пошёл в трюм к своим горшкам. Это было моё личное дело, которое я начал совсем недавно.

В провизии у нас лежит сухой горох, и лежит его много, потому что горох не портится. А ежели сухой горох намочить и держать в тепле, через три дня он даст ростки. И вот в этих ростках есть то, чего нет в сухом горохе и что помогает от цинги.

Я знаю это твёрдо, потому что в моём веке это знают все. А в этом веке от цинги едят кислую капусту, пьют солодовое сусло и лимонный сок, но про ростки никто не слыхал.

Шесть плошек я завёл ещё в Портсмуте; через три дня горох проклюнулся, и я тогда обрадовался как мальчишка. А дальше пошло хуже. На это идёт пресная вода, которую у нас считают. В жару плошки закисают, и половину я уже выбросил. А сверх того надо мной смеются.

— Вы бы лучше их съели, — сказал мне Скородумов на первой неделе.

— Съем.

— Дык они ж мокрые.

Нынче в двух плошках опять закисло. Я вытряхнул горох за борт, промыл плошки, засыпал заново и полил остальные.

Мимо прошёл Любушин и покачал головой.

— Всё возитесь.

— Вожусь.

— Вода-то казённая.

— Полкружки в день, Арсений Кузьмич.

— Полкружки в день — это полтора ведра до Рио, — сказал баталёр и ушёл.

Я не стал спорить, потому что он опять был прав.

Вечером на палубе собрались молодые. Вечера здесь оказались лучшим, что было в этой жаре.

Днём пекло. А часов с шести солнце падало быстро, и приходил ветер, и палуба остывала, и на неё вылезали все, кому не надо было спать. Я сидел на бухте у грот-мачты и подшивал корпию, а рядом устроились Литке, Матюшкин и Феопемпт.

Разговор у них начался с Портсмута и быстро съехал туда, куда у молодых людей съезжает всякий разговор.

— … А я вам говорю, что она мне кланялась, — горячился Литке.

— Тебе кланялись из вежливости, — сказал Матюшкин.

— Из вежливости так не кланяются!

— А как кланяются из вежливости?

Литке задумался и не нашёлся.

— Ну не так.

Феопемпт слушал, вытянув шею.

— Фёдор Петрович, а она красивая?

— Она, братец, была в голубом, — сказал мичман с чувством.

— И всё?

— И этого довольно!

Все засмеялись, и Литке засмеялся тоже.

Матюшкин говорил книжно, и от этого выходило смешнее.

— Я, признаться, полагаю, что спешить не следует. Ежели чувство истинное, оно выдержит и три года.

— А сам-то писал ей? — спросил Литке.

Матюшкин порозовел.

— Довольно часто. Она очаровательна.

Потом один из гардемаринов рассказал о том, что случилось с ним в Ревеле год назад. Рассказывал он долго и подробно, и подробности были такие, что я тихо веселился: человек, с которым это в самом деле было, так не рассказывает.

А уличать его никто не стал. Все понимали, что он привирает, и слушали с интересом, потому что уличить товарища в такой вещи значило бы его обидеть.

— Андрей Ильич! — вдруг сказал Литке. — А вы что молчите?

— Я слушаю.

— Нет, вы рассудите. Вы человек опытный.

— Это в каком же смысле опытный?

— Во всяком, — сказал мичман с убеждением.

Все повернулись ко мне. Надо признаться, что я оказался в положении дурацком.

Мне по бумагам двадцать четыре года. А внутри мне под восемьдесят, и вся моя жизнь прошла в больнице, и рассказывать мне было решительно нечего. Зато у меня был Портсмут.