Через океан (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 7

Тихонов подумал.

— Побаливает.

— Давно?

— С неделю, может. Я думал, от солнца.

— Где болит?

Он показал слева, над ухом, и показал ладонью, а не пальцем. Я велел ему пройтись до переборки и обратно. Прошёл он ровно, и я ничего не нашёл.

Потом я взял трубку. При таком состоянии, как у него, первое, о чём думаешь: откуда оно пришло? В моё время это знают твёрдо. У человека может оторваться сгусток и уйти с кровью в голову — оттуда и все беды. А приходит такой сгусток чаще всего из сердца — ежели оно бьётся неправильно.

Я слушал долго. Тоны были чистыми. Ритм ровный: шестьдесят восемь ударов в минуту, без единого перебоя. Шумов нет. Ну хоть это.

— Михаил. Что вы ели нынче утром?

— Кашу с маслом.

— Который нынче день?

— Четвёртое октября, — он поглядел на меня с беспокойством. — Андрей Ильич, а вы отчего спрашиваете?

Я не ответил сразу. Думаю, он это заметил, потому что до сих пор я с ним всегда шутил, а тут перестал.

— Со мной что-то плохо? — спросил он тихо.

Тут надо было решать быстро, и решать не в его пользу. Я не знал, что у него. А не нравилось мне вот что: провал в памяти, головная боль слева неделю и рука, которая ушла вниз, покуда он этого не видел. И всё это могло быть от жары, от усталости, от вина, которого он не пил, и от десятка вещей. А могло быть и тем, чего я больше всего боялся и что в этом веке не лечится ничем.

Сказать ему это я не мог.

— Ничего плохого пока нет, — сказал я. — Есть у вас усталость, и есть головная боль, и мне это не нравится.

— И всё?

— И всё, что я могу сказать нынче.

Я взял тетрадь и записал при нём число, а также то, что нашёл и чего не нашёл.

— Что вы пишете?

— Записываю, что у вас сегодня. Через неделю сравню.

Тихонов помолчал.

— Андрей Ильич.

— Что?

— Вы никому не говорите.

— Отчего?

— Меня спишут, — он поглядел на меня. — Меня взяли рисовать, а ежели я стану путаться, скажут, что от меня толку нет. И в Рио высадят.

Это была вторая просьба за неделю. Ровно то же самое мне говорил Рогов, у которого гнила нога. И это уже не совпадение, а система. Люди на этом корабле скрывают от меня болезни, потому что боятся, что я их спишу.

— Не скажу, — сказал я. — Никому. Только с условием.

— С каким? — выдохнул он.

— Ежели это повторится, вы приходите ко мне. В тот же час. Хоть ночью, хоть посреди работы.

— Приду.

— Слово даёте?

Он протянул руку, и я пожал. Рука у него была вялая. Пожимая её, я поймал себя на том, что опять примеряюсь к хвату, — и опять не понял, слабее ли он или мне так хочется.

Ночью я не спал. Сидел в лазарете при фонаре, писал журнал и думал про Тихонова. Всякий раз, как я про него думал, в голове вставало одно и то же.

Я что-то про него знаю. Из прошлой жизни, из книги, прочитанной шесть лет назад перед сном. Что-то нехорошее, и касалось оно не плавания.

И вспомнить я этого никак не мог, как ни старался. Я сидел и ловил это, как ловят вертящееся на языке слово, но оно не давалось. В третьем часу я бросил и пошёл наверх подышать.

И по дороге увидел свет. В каюте штаб-лекаря горела свеча.

В третьем часу ночи это само по себе ничего не значит. Человек может читать, может писать, может просто не спать от жары. А я всё-таки остановился и постучал.

— Кто?

— Вершинин.

Пауза вышла длинная.

— Войдите.

Новицкий сидел на койке. Сидел, а не лежал, — прямо, опираясь руками о край койки. Был он в рубахе, и на груди она была мокрой.

Лицо серое. На лбу пот — не такой, какой бывает от жары, а холодный, крупными каплями. Правая ладонь лежала на груди с левой стороны.

— Ваше благородие.

— Пустое, — сказал он. — Ступайте спать.

Я закрыл за собой дверь и сел напротив.

— Вершинин, я вам сказал.

— Дайте руку.

— Ступайте.

— Антон Григорьевич, — сказал я. — Мы с вами уговаривались в сентябре. Вы обещали говорить мне раз в неделю.

Он поглядел на меня и протянул руку.

Пульс был скверный. Не такой, что я слушал у него в Портсмуте. Тогда сердце у него билось ровно и давало перебой раз на двенадцать ударов. А нынче билось вовсе без порядка.

Удар, удар, пауза. Удар. Два подряд — коротко. Длинная пауза. И снова.

Я считал целую минуту и не сумел уловить никакого ритма, потому что ритма не было. И наполнение пульса менялось. Один удар полный, следующий — едва ощутимый.

— Давно?

— Третий час.

Я послушал трубкой. Тоны шли беспорядочно и с разной силой.

— Одышка?

— Есть.

— Лечь можете?

— Не могу, — сказал Новицкий. — Как лягу, хуже.

Ну вот. В эту минуту я понял ровно, чем располагаю.

Наперстянка у нас была. При таком сердце это верное средство, только вот беда: она не работает сразу. Её дают днями, малыми долями, и она понемногу выправляет ритм и усиливает сердечные сокращения. А ежели дать много и сразу, человека начнёт рвать, у него зарябит в глазах, всё станет жёлтым, пульс упадёт до сорока — и он умрёт от лекарства.

Я это знал твёрдо. Стало быть, нынешней ночью она мне не помощник.

— Ваше благородие, сидите, как сидите.

— Сижу.

— Голову назад не запрокидывайте. И ноги спустите вниз, не поднимайте на койку.

Он послушался, и это меня напугало больше всего. Человек, который слушается без вопросов, чувствует себя скверно. Дальше я открыл обе отдушины, какие были, принёс от Прошки парусину и стал гнать воздух. И дал ему пятнадцать капель опийной настойки на воде.

Лечить его нынче мне было нечем. А опий, помимо того что унимает боль, успокаивает человека и снимает ту тревогу, от которой сердце колотится пуще. Человек, который сидит в темноте и ждёт, что сейчас умрёт, загоняет себя сам.

Так что я дал ему опию, сел напротив и стал считать пульс каждую четверть часа. И считал до рассвета.

Первый час он молчал, а на вопросы отвечал через слово.

— Ваше благородие, как?

— Гм.

— Больно?

— Пустое.

Потом перестал. Часу в пятом он заговорил сам.

— Вершинин.

— Я здесь.

— Я боюсь не того, о чём вы думаете. Помереть я не боюсь, — сказал Новицкий. — Мне идёт пятьдесят четвёртый. Я тридцать один год служу, жены нет, детей нет — и оставить после себя мне нечего, кроме ведомостей. Я боюсь другого.

Он перевёл дух.

— Чего?

— Что меня будут носить. — Новицкий поглядел на меня. — Понимаете, Андрей Ильич? Лекарь, которого носят по его собственному лазарету. Которому подают судно. Которого обходят, чтоб не потревожить. Я тридцать один год глядел на таких. И всякий раз думал, что со мной этого не будет.

Тут я не нашёлся сразу. Утешать было нечем, а врать нельзя.

— Ваше благородие, — сказал я наконец. — Я вам скажу не утешение, а дело.

— Говорите.

— Первое: нынче вы не помрёте. У вас пульс пляшет, но наполнение есть, вы в сознании и говорите со мной связно. Это не тот случай, когда носят. Второе: с завтрашнего дня начнём наперстянку. Малыми долями. Я буду считать пульс дважды в день, и, ежели зарябит в глазах или станет тошнить, бросим немедля. Третье: чего вам нельзя.

— Ну?

— Нельзя бегать по трапам. Нельзя таскать тяжёлое. Нельзя стоять на солнце без шляпы, а вы вчера стояли.

— Заметили, — усмехнулся он.

— Ещё бы. И четвёртое. — Я поглядел на него. — Про то, что вас будут носить. Ежели до этого дойдёт, я вас носить не дам.

— Как это не дадите?

— А так. Я вас посажу в кресло, приделаю к нему ремни — и вы будете сидеть и распоряжаться, а не лежать. Лекарь, который сидит и говорит, где что лежит, стоит троих.

Новицкий поглядел на меня долго.

— Вы это сейчас придумали?

— Сейчас придумал, — признался я.

— Оно и видно. — Он опять усмехнулся, и усмешка вышла живая. — А мысль недурная.

К шести пульс стал ровнее. Не ровным, а ровнее: паузы пошли реже, наполнение выровнялось, и я насчитал девяносто с небольшим ударов при почти правильном ритме. Новицкий задремал сидя.