Петербургский врач 5 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 10

Господин на бумагу даже не взглянул. Он отпил из рюмки, причмокнул, поставил её обратно и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Голубчик, мне совершенно всё равно, что у вас там за бумажка. Хоть от самого государя императора. Купе выкуплено мной. Все четыре места, до Иркутска, за наличные, в кассе. Как порядочный человек заплатил. Так что прячьте свою литеру и ступайте искать себе угол в другом месте. Тут занято.

Ну вот. С утра пораньше. Только этого и не хватало.

— С кем, так сказать, имею честь? — спросил я.

— Брюханов. Аникей Власович. — Он произнёс фамилию так, будто она сама по себе всё объясняла. — Подрядчик. По линии Министерства путей сообщения человек не последний, чтоб вы знали. Так что вы тут со своим Красным Крестом не очень-то.

Он смерил меня взглядом сверху донизу. Видно было, как он быстро прикинул, что я за птица, и успокоился.

— Эти билеты, — продолжал он уже мягче, тоном человека, объясняющего ребёнку очевидное, — мне доставали через большое лицо. Сам Брянчанинов хлопотал, начальник Управления казённых железных дорог, тайный советник. Слыхали? Вот то-то. А вы мне суёте свою литеру. Идите, идите, любезный. Не порте мне утро.

Лицо у Брюханова было багровое, гладкое, шея в три складки заваливалась на воротник. Сердце такому не служит и до пятидесяти, подумал я машинально. Апоплексический склад, одышка при малейшем движении, а он коньяк с утра в духоте. Хотя мне-то что за дело до его сердца.

— Литеру мне выписало Военное ведомство, — сказал я. — По государственной квоте. И на этот вагон, и на это самое купе. Так что мы с вами оба правы и оба сидим в третьем купе. Любопытно, как это вышло.

— А никак это не вышло! — Он начал наливаться краснотой пуще прежнего. — Тут моё! Я плачу, я и решаю. Проводник! Эй, проводник!

Звать проводника я собирался и сам, так что только посторонился, пропуская его в дверях.

Проводник явился быстро, будто стоял за углом и ждал. Тот самый, с бляхой, что проверял у входа документы и отчего-то засуетился, увидев мой Красный Крест. Теперь он встал между нами в коридоре, переводя глаза с меня на Брюханова и обратно, и по лицу его было видно, что разговор ему заранее неприятен.

— Голубчик, — Брюханов даже не повернулся к нему толком, говорил в потолок, — объясни вот этому господину, что купе моё. Все четыре места. Чтоб не мешал ехать.

Проводник кашлянул в кулак.

— Так точно, билеты ихние в порядке, четыре места, я давеча сам смотрел. — Он повернулся ко мне, и в глазах мелькнуло что-то заискивающее. — А вы, господин доктор, не извольте беспокоиться. Мы вам местечко подыщем. Где-нибудь. Вагон большой, найдём.

Где-нибудь. Хорошее слово.

Я посмотрел на него внимательнее. Гладко выбрит, тужурка отглажена, а пальцы беспокойные, мнут край форменного передника. И в купе к Брюханову он не глядит, отводит взгляд, будто там что неприличное. Дали ему. Как пить дать, дали. Сунул ему подрядчик трёшку, а то и красненькую, чтоб никого в купе не пускал, вот он и пляшет.

— Любезный, — сказал я негромко, — а как же литера? У меня на руках предписание и казённое свидетельство на это место. Куда мне с ним прикажете?

Проводник развёл руками и заговорил. Быстро так, скороговоркой, как человек, который рассказывает нечто подобное не в первый раз.

— Дак ведь, господин доктор, случается такое, чего греха таить. Их степенство билеты брали в городской кассе, за наличный расчёт, всё чин по чину, право имеют. А ваше место бронировал не то Красный Крест, не то военные, по своей квоте, по литере значит. А поезд-то у нас экстренный, эшелонный, формировали в спешке. Списки шли отдельно: одни из министерства по телеграфу, другие от военных по телеграфу же. Вот они и налезли друг на дружку. В посадочную ведомость, что мне перед отправлением выдали, попало и то и другое разом. И коммерческие места, и литерный пассажир. На одно купе. Бывает, не вы первый.

— Складно объясняете.

— А чего тут складывать, само так вышло. — Он понизил голос. — Вы не серчайте, господин доктор, я-то при чём. Найду вам место, ей-богу найду. Тут есть пустые, не всё купе разобрали.

— Пустые, говорите. — Я кивнул на дверь, за которой Брюханов уже снова взялся за рюмку. — А когда я в это ваше пустое место сяду, и тронемся, и на первой же станции в купе войдёт новый господин, и у него в руке будет билет ровно на тот диван, где я устроюсь? Что тогда? Мне опять собирать саквояж и идти искать следующую дырку? И так до самого фронта, из купе в купе?

Проводник заморгал.

— Зачем же до фронта. Нет, что вы. Есть места, что до конца пустые стоят, никто не сел. Немного, врать не стану, но есть. Посажу вас раз и навсегда, не извольте сомневаться.

— Раз и навсегда, — повторил я. — Утешили.

Он закивал, обрадовался, что я будто бы соглашаюсь. А я стоял и думал.

Причем думал я простую вещь. Можно войти, взять эти корзинки, картонки, баулы, и выставить всё в коридор. Силой. Места освободятся, я сяду, и пусть Брюханов зовёт хоть городового, хоть Брянчанинова своего. Литера на моей стороне. Вот только драка в вагоне перед самой отправкой не нужна. Врач Красного Креста выкидывает чужие чемоданы — это скандал.

Не. Надо по-другому.

— Вот что, — сказал я проводнику. — Места по чужим купе я искать не пойду. У меня казённая бумага на этот диван, и сидеть я буду здесь. А раз вы сами разобрать дело не можете, ступайте за начальником поезда. Пускай он смотрит обе ведомости и решает, кто прав. Это его забота, не моя.

Лицо у проводника вытянулось.

— За начальником эшелона? Помилуйте, господин доктор, да зачем же его тревожить из-за такой малости. У него хлопот полон рот, поезд воинский, ему не до купе. Давайте я лучше тихо всё улажу…

— Тихо вы уже уладили. Идите за начальником.

— Не пойду я, — почти жалобно сказал он. — Он меня же и взгреет, что не справился. Сами понимаете.

Я поставил вещи на пол, в коридоре, у стенки, чтоб руки были свободны. Сделал это не торопясь, чтоб он видел.

— Тогда так. Или вы сейчас приведёте сюда начальника поезда, или я освобождаю это купе сам. Своими руками. Выставлю всё барахло господина подрядчика на платформу и сяду на место, которое за мной записано. Если спокойно не выходит, значит, будет иначе. Выбирайте, любезный, что вам больше по душе.

Проводник посмотрел на меня, на мои руки, как-то виновато посмотрел на Брюханова и все-таки решился.

— Я мигом, — буркнул он и почти побежал по коридору.

Из купе высунулась багровая физиономия Брюханова.

— Чего это он? Куда побежал?

— За начальником поезда, — сказал я. — Сейчас разберёмся, чьё купе.

Подрядчик хмыкнул. Никакой тревоги. Абсолютная самоуверенность.

— Зовите хоть начальника, хоть губернатора. Билеты у меня. Деньги плачены. — И он потянулся опять к своему коньяку.

Ждать пришлось недолго. По коридору, тесня встречных пассажиров, шёл человек в военной шинели, и проводник семенил за ним, что-то говоря в спину. Начальник эшелона оказался немолод, лет шестидесяти, седой, с серым усталым лицом и глазами, которые видели столько всего, что удивить его уже ничем нельзя было. Шёл он не спеша, спокойно. Было ясно, что в этом поезде он и есть власть.

— Суворин, начальник эшелона, — сказал он, остановившись. Голос сухой, будто безразличный. — В чём дело?

— Спор о месте, господин подполковник.

Я подал ему литеру и предписание.

— Я зауряд-врач Красного Креста, направлен на Дальний Восток. По свидетельству моё место в этом купе. А оно занято.

Суворин взял бумаги, не торопясь прочёл.

Потом сунул их мне обратно и вошел в купе.

Брюханов сидел, как сидел, нога на ногу, рюмка в руке. На вошедшего поглядел снисходительно.

— Это вы тут начальник? Очень кстати. Объясните вашему доктору, что купе моё, и пусть оставит меня в покое.

— Билеты, — сказал Суворин.

Брюханов не торопясь полез во внутренний карман халата, достал бумажник, а из бумажника четыре билета, и веером, как карты, выложил на столик.