Петербургский врач 5 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 9

По платформе текла толпа провожающих. Бабы голосили, цепляясь за солдатские рукава, кто-то совал в теплушку узелок, кто-то торопливо крестил вслед. Прошли две сестры милосердия в серых платьях и белых косынках с красным крестом, деловитые, с одинаковыми саквояжами, и я подумал, что, может, с ними и придется работать там, на той стороне. Офицер в новенькой шинели стоял у синего вагона, прощался с красивой дамой под вуалью. Держал ее за обе руки и говорил что-то вполголоса, она кивала, но глаза у нее были заплаканные. Поодаль денщик нервно караулил груду чемоданов и со злобой поглядывал на часы.

А ближе к голове стояли вагоны поприличнее. Синий, первого класса, для важных господ, с белыми занавесочками на окнах. И два желто-коричневых, второго.

Мне был нужен второй из них, второй вагон второго класса, так значилось в штампе на литере. Желтоватый кузов с темной коричневой полосой понизу, высокие окна с откидными форточками наверху, медные поручни у входа, начищенные до блеска проводницкой тряпкой. На крыше торчали жестяные вентиляторные грибки. Рядком, как шляпки. У подножки стоял проводник в форменной тужурке с бляхой на груди, проверял документы у входящих. Неспешно, с большим уважением к себе и своему труду.

Я подал ему литерное свидетельство и приказ о назначении. Проводник прочел не торопясь, скользнул взглядом по мне. А потом почему-то засуетился, отвел взгляд.

— Красный Крест?

— Врач. На фронт.

— Доброе дело, доброе. — Он вернул бумаги и как-то странно, будто с испугом, закивал. — Раненых-то с той стороны везут и везут, конца не видать, что ни день, то санитарный с Дальнего. Купе по штампу, третье от входа. Проходите, устраивайтесь, путь неблизкий.

Внутри вагон, к моему удивлению, оказался очень опрятный, чистенький. Узкий коридор, окна прикрыты занавесками с фирменной монограммой дороги, под ногами ковровая дорожка, потертая до основы, но выметенная. Двери купе из лакированного дерева, с латунными номерками. Похоже, мыли перед рейсом. По коридору сновали пассажиры, заталкивали чемоданы, переговаривались, кто-то требовал у проводника чаю, хотя проводник был на улице.

Я протиснулся по коридору, задевая чужие локти.

В одном купе уже резались в карты офицеры, на столе лежали монеты. В другом — три молоденькие сестры милосердия. Еще в одной седой мужчина в мундире молча и мрачно курил в окно, не обращая внимания на суету.

В четвертом семейство раскладывало на столике еду. Каждый устраивался, как умел. Кому здесь жить неделю, а кому ехать до конца. Кому как повезло в жизни.

Третье купе. Я взялся за ручку и отодвинул дверь.

Купе было на четверых, два дивана друг против друга, обитые красным плюшем, складной столик у окна, зеркало в простенке. И все это пространство, рассчитанное на четверых пассажиров, занимал собой один-единственный человек.

Толстый господин в шелковом стеганом халате поверх рубашки развалился на нижнем диване, закинув ногу на ногу. Перед ним на столике стояла наполовину пустая бутылка коньяка и пузатая рюмка. Чемоданы, баулы, картонные коробки и какая-то корзина с провизией были расставлены по обоим диванам, на столике и на верхних полках так плотно, что свободного места не оставалось вовсе, ни для меня, ни для кого. Лицо у господина было сытое, гладкое, красное, с маленькими быстрыми глазками и капельками пота на лбу, несмотря на утреннюю прохладу. Подрядчик, сразу видать. Из тех, что наживаются на казенных поставках, гонят на фронт гнилое сукно и тухлую солонину, а война для них золотое дно, дай бог подольше. На пальце золотой перстень, на животе цепочка от часов толщиной в палец. Хорошо человек устроился, едет с комфортом.

Он поднял на меня глаза, неспешно отпил из рюмки, поцокал языком и поставил рюмку обратно на стол.

— Вам что угодно, милейший?

— Третье купе. — Я показал ему литеру со штампом. — У меня сюда место.

Господин усмехнулся, колыхнувшись всем телом.

— Позвольте, сударь. Это купе выкуплено мной целиком. Все четыре места, до самого Иркутска. Здесь никого не будет, кроме меня. Выходите и закройте дверь.

* * *

Одно из самых поразительных и парадоксальных явлений Русско-японской войны 1904–1905 годов заключается в том, что две могущественные империи вели полномасштабную индустриальную бойню почти исключительно на суверенной территории третьего государства — Империи Цин (Китая), а также частично в Корее.

Для истории войн это был беспрецедентный случай, который во многом определил логистику, дипломатию и тяжелейший моральный фон этой кампании.

Юридический и геополитический парадокс

Официально Китай (Империя Цин) объявил о своем строгом нейтралитете в конфликте между Петербургом и Токио. Однако Пекин был настолько слаб политически и военно, что не мог защитить собственные границы.

Русские и японские армии маневрировали, рыли окопы, строили редуты и стирали с лица земли целые китайские деревни, абсолютно игнорируя тот факт, что находятся в гостях. Маньчжурия превратилась в гигантский, искусственно изолированный «колизей», куда две державы ввели миллионные армии для выяснения отношений.

Почему именно Маньчжурия?

Корнем конфликта стали зоны влияния. Россия арендовала у Китая Ляодунский полуостров (с Порт-Артуром) и построила через китайскую территорию Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД) — становой хребет русского присутствия в регионе. Японцы же рассматривали Корею и Маньчжурию как свою естественную зону экспансии и буфер безопасности.

Ни один русский снаряд не упал на территорию Японских островов, и ни один японский солдат (до захвата Сахалина в самом конце войны) не ступил на исконно русскую землю. Вся кровь лилась в чужих сопках и на чужих полях гаоляна.

Своеобразие театра военных действий

Ведение войны в Маньчжурии создавало уникальную, чужеродную атмосферу, которая ломала привычные военные шаблоны:

Чужой быт и природа: Армиям приходилось выживать в экстремальном климате. Летом — удушающая жара, муссонные ливни, тропические болезни и непролазная грязь, в которой тонули артиллерийские упряжки. Зимой — ледяные штормовые ветра и промерзшая земля. Жили солдаты и располагались лазареты в китайских глинобитных фанзах, которые приходилось с боем отбирать у местных жителей. Даже в Петербурге климат будет получше!

Фактор хунхузов: Война шла посреди густонаселенной страны. Местное китайское население страдало от реквизиций, насилия и разрушений. Из-за этого расцвело массовое бандитское движение — хунхузы. Японская разведка активно скупала услуги этих банд, щедро снабжая их оружием и золотом, чтобы те нападали на русские обозы, перерезали телеграфные провода и убивали отставших солдат или одиноких санитаров.

Валютный хаос: Как следствие нахождения на чужой территории, классическая военная экономика давала сбои. Местные крестьяне отказывались принимать кредитные билеты Российской империи, требуя за провиант, скот и фураж исключительно серебро или золото.

Морально-психологический слом

Именно территориальный фактор стал одной из главных причин падения морального духа русской армии.

Русский солдат, традиционно стойкий в обороне своей родины, банально не понимал, за что он воюет. Мотивация защищать «царя и Отечество» разбивалась о суровую реальность: отечество находилось за восемь тысяч верст отсюда. Умирать от японской пули или холеры ради амбиций лесопромышленников на реке Ялу, ради чужой земли с непонятными желтолицыми крестьянами и полями чужой жуткой кукурузы — эта мысль подтачивала армию изнутри не меньше, чем снарядный голод и ошибки генералов.

* * *

Глава 4

Я остался стоять в дверях.

— Тут вышло недоразумение. У меня на это место литера. Второй вагон, третье купе, по штампу. — Я снова показал ему бумагу, повернув так, чтобы были видны орёл и казённая печать. — Документ военный. Место закреплено за мной.