Петербургский врач 5 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 11

— Извольте. Четыре места, второй вагон, третье купе, до Иркутска. Касса Николаевского вокзала, всё уплачено. А доставал мне их, чтоб вы знали, лично тайный советник Брянчанинов, начальник Управления казённых дорог. По его личной протекции. Так что я отсюда никуда не двинусь, и не уговаривайте.

Суворин взял билеты, глянул, положил обратно. Лицо у него не дрогнуло.

— Билеты в порядке, — сказал он. — И литера в порядке. На одно купе. Двойной счёт. — Он помолчал. — Литера казённая, по воинской квоте, имеет преимущество перед коммерческой продажей. Так что место за доктором. Вам, сударь, придётся освободить хотя бы один диван и багажную сетку.

— Это с какой же стати? — Брюханов отставил рюмку. Багровость на лице у него пошла пятнами. — Я платил! Я через Брянчанинова! Да вы знаете, кто за меня словечко замолвит? Вас же со службы погонят, подполковник, за такое самоуправство! Никуда я не уйду, и вещи свои не трону. Хоть весь ваш Красный Крест сюда зовите.

Суворин слушал, глядя куда-то поверх его головы, в окно. Дослушал.

— Это ваше последнее слово?

— Последнее! — Брюханов хлопнул ладонью по столику так, что рюмка подпрыгнула. — Самое что ни на есть последнее!

— Хорошо.

Суворин чуть повернул голову в коридор и сказал, не повышая голоса:

— Конвойную команду сюда.

Проводник метнулся выполнять. Брюханов хохотнул, но как-то уже неуверенно.

Солдаты пришли быстро. Двое, в шинелях. Лица — будто пришли за развлечением. Долго скучали, и тут веселье. Молодые, плечистые. Двое из ларца. Встали в коридоре, глядя на подполковника.

Суворин брезгливо повёл подбородком в сторону купе.

— Эти баулы — на платформу. Всё, что тут навалено. А самого господина препроводить к дежурному жандарму. Оформить протокол: препятствовал следованию медицинского чина к театру военных действий. Пусть остается в Петербурге, коли ему тут не нравится.

— Слушаюсь, — весело сказал один из солдат.

Дальше было, как в кино. Первым из купе вылетела корзина с провизией. За корзиной полетел баул, потом картонки, потом второй баул, тяжёлый. Брюханов вскочил, схватил одного за рукав, заорал про Брянчанинова, про жалобу, про то, что всех под суд, но его попросту отодвинули плечом, как мешок, и он сел обратно на диван, хватая ртом воздух. Потом вещи из коридора вынесли уже на перрон.

— А ну встал, — сказал солдат без всякого уважения. — Пошёл к жандарму. Велено.

И господина подрядчика, в шёлковом халате нараспашку, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами, повели по коридору к выходу, подхватив с двух сторон под локти, так что ноги его едва доставали до ковровой дорожки.

Начальник поглядел на меня.

— Поедете, получается, пока один, — сказал он. — Второго в купе не будет до Иркутска. А там как ляжет. Может, кого подсадим, может, и нет.

Я пожал плечами. Один так один.

Он коснулся фуражки и пошел дальше по коридору, придерживаясь за поручни.

Скоро где-то впереди ударил колокол, потом второй. Состав дрогнул, лязгнул всеми сцепками сразу и медленно потянул себя прочь от перрона. Фонари за окном поплыли назад, сначала лениво, потом быстрее. Платформа кончилась. Пошли пакгаузы, потом пустыри, потом ничего.

Один. Ну и слава богу. Не делить шесть аршин на двоих, не слушать всю дорогу чужой храп. Кто-то ехал бы и радовался компании, но я наоборот. То, что не с кем поговорить имеет свои плюсы.

Купе, на мой взгляд, отличное. Бархатный диван, начищенная медь, лампа под зеленым колпаком. Я снял шинель, повесил на крючок, сел. Поезд набирал ход, на стыках начало постукивать, мерно и убаюкивающе. Будущая война отодвинулась куда-то далеко-далеко, стала нереальной.

Но сидеть постоянно в купе все-таки скучно. Я вышел в коридор, размять ноги.

Из соседнего купе несло табаком, коньяком и азартом. Дверь была отодвинута, и оттуда на меня уставились сразу четверо. Офицеры.

— Доктор! — окликнул один, помоложе, с румяным лицом и горящими глазами. — Идите к нам! У нас как раз четвертый то выходит, то входит, никак не соберемся в полный преферанс. Будете пятым на подхвате?

— Благодарю, — сказал я. — Но я в карты не играю. Посидеть — посижу, если не помешаю.

— Помешать тут можно только трезвостью, — буркнул другой, постарше, темнолицый, с тяжелыми мешками под глазами. На столе перед ним находилась наполовину опустевшая бутылка, и компания явно не собиралась останавливаться на половине.

— Садитесь, доктор. В ногах правды нет, в картах тоже, но хоть сидя.

Я сел на диван. Меня оглядели четыре пары глаз. Кто с любопытством, кто почти с безразличием.

Познакомились. Румяный мальчишка оказался не много, ни мало, целым князем Оболенским, Михаилом Юрьевичем, подпоручиком. Из юнкерского, выпущенным досрочно, по военному времени. Вез с собой фамильную саблю. Зачем — непонятно. Темнолицый с бутылкой был капитан Зуров, Павел Игнатьевич. Рядом сидел тяжелый, кряжистый штабс-капитан Горшков, Степан Трофимович, с лицом человека, которого жизнь давно отучила удивляться. Четвертый, сухощавый и насмешливый, отрекомендовался Смирновым, Виктором Павловичем, штабс-капитаном инженерных войск. Сапер, путеец.

— За кого пьем, господа? — спросил Зуров, разливая. Доктору не предлагаю, доктор на службе. Если кто-то из нас разобьет лоб о полку, ему придется его мазать йодом. А мы на службе со вчерашнего дня и уже почти в отставке.

— Не каркайте, Павел Игнатьевич, — откликнулся Смирнов, тасуя колоду. — Доедем, повоюем, вернемся с крестами.

— Кто-то однозначно вернется, — мрачно сказал Зуров и выпил.

Оболенский этого как будто не услышал. Похоже, он продолжил прерванный разговор.

— Нет, я не согласен. Японец в штыковую не ходит совсем, боится. Если местность позволяет близко подойти, то один наш удар, дружный, в штыки, и побежит. Дед мой под Плевной…

— Под Плевной, князь, тоже сначала ходили в штыки, — перебил Горшков, не поднимая глаз от карт. — Густо ходили. А потом их там, под этой Плевной, очень густо и положили. Турок в окопе сидит, ему хорошо. А ты на него грудью.

— Так то турок, а то японец.

— А пуля, ваше сиятельство, она не разбирает, кто ее отправил навстречу чьей-то голове, — иронично сказал Смирнов. Особенно иронично у него вышло «ваше сиятельство». — Вы про пулемет слыхали? Такая машинка. Злобная очень. Кладет роту за минуту. Ровненько так кладет, как косой.

— Прямо в линию, — добавил Горшков. — Жуткое дело.

Оболенский криво улыбнулся.

— Рота за минуту… не верю.

Никто ему не ответил. Зуров разлил по новой. Смирнов сдал. Я смотрел, как они берут карты, и думал, что мальчишку этого жалко уже сейчас, заранее, авансом. Везет фамильную саблю. На пулеметы. Господи.

Разговор пошел дальше вполголоса. Говорили о дороге. О том, что забиты все станции, что снаряды стоят на запасных путях по неделе, а гонят почему-то сено и овес. О том, что Транссиб одноколейный почти весь, и встречный эшелон надо пережидать на разъезде по часу.

— Вся беда наша в одной колее, — сказал Смирнов. — Я в этой части все-таки кое-что понимаю. Мы туда полк за месяц довезем, а японец за неделю дивизию морем перебросит. Море у него короткое, а у нас сухопутье на десять тысяч верст. Тут не штыками воевать надо, тут паровозами.

— А еще хунхузы, — вставил Горшков. — Слыхали? Под Мукденом уже по поездам постреливать начали. Налетят, пальнут с насыпи и в сопки. Шпалы разбирают. Хорошо хоть минировать не начали. Конвой теперь сажают чуть не на каждый эшелон.

— За что они нас? — удивился Оболенский. — Мы же с китайцами дружим.

— А им все равно, ваше сиятельство, кого грабить, — сказал Зуров. — Что нас, что японцев. У них своя война, без царя и без микадо. Веселый народ. Хотя японцы их используют. Дают деньги за нападения на нас, снабжают оружием.

Оболенский хотел еще что-то спросить, но Зуров вдруг бросил карты на столик рубашкой вверх.

— Знаете, что я вам скажу, господа? Эту войну мы почти проиграли. Тут, на этих рельсах. До первого выстрела. Нет дороги — нет победы. Все остальное так, для истории, чтобы было о чем в газетах писать. А вы, князь, саблю свою берегите. Хорошая вещь. Внукам останется.