Своенравная наследница - Сэдлиер Анна Тереза - Страница 23

— Я вырос в тех краях, — уклончиво ответил он, как будто желая сменить тему, — так что, разумеется, в детстве я был с ним знаком.

— Он действительно таков, как вы говорите, — от всего сердца согласилась я, — он сразу же очаровал меня.

— Да, он легко располагает к себе людей, — сказал Родерик, — или по крайней мере так было много лет назад.

И после этого он начал говорить о каких-то сиюминутных делах, но скоро вернулся к теме, которая занимала все его мысли.

— Если бы я был миниатюристом, я бы постарался написать на слоновой кости, по памяти, то детское личико.

— Может быть, вы еще увидите ее?

— Вряд ли, — засомневался он, — Нью-Йорк — это не Ирландия. Он поглощает людей, как зыбучие пески.

— В жизни часто случаются неожиданные вещи, — заметила я.

Он пристально посмотрел на меня, но потом снова принял безразличный вид и продолжил играть с ножом.

— Вы, наверное, сочтете меня впечатлительным, как та юная леди за ужином? — усмехнулся он. — Может ли так взбудоражить человека случайная встреча?

— Может быть, она была неслучайной? — вырвалось у меня. — Может быть, напомнила вам о каком-то человеке из прошлого?

Нож выпал у него из рук, глаза вспыхнули и засветились безумным огнем, напомнив мне Найала. С этого момента я внимательно следила за каждым своим словом, и мне стоило немалых трудов, чтобы не спросить у него: «Почему же, ради всего святого, вы оставили землю своих предков, преданного Найала и собственную дочь?»

Когда Родерик положил нож для бумаги обратно на секретер, рука у него дрожала, но он произнес с деланой беззаботностью:

— Не стоит больше говорить об этом. Это кажется мне абсурдным. Мне стыдно, что я вообще об этом с вами заговорил. Пойдемте лучше послушаем пианиста.

Пока играла музыка, Родерик внимательно слушал, откинувшись на спинку кресла, но я точно знала, что он продолжает лелеять в памяти детское личико, случайно замеченное в окошке кареты.

Вскоре я раскланялась с хозяйкой и гостями и уехала домой. Редко человек оказывается в таком положении, как я. В моих руках оказался кончик нити от клубка, который рано или поздно распутается. Я мучилась бессонницей, воображая восторг Родерика, который узнает, что случайное детское личико — это Уинифред. Какой будет их встреча? Почувствует ли отец раскаяние при мысли, что так долго отвергал дочь? Затем мои мысли перешли к девочке. Я решила пробудить в ней интерес к отцу. Ее младенческие воспоминания были больше связаны с матерью, в то время как отец оставался в памяти всего лишь темноволосым джентльменом, который разозлился на красивую даму и ушел, хлопнув дверью.

Наутро я проснулась рано. В планах у меня было съездить на Баркли-стрит, чтобы купить маленькую статуэтку Пресвятого Сердца в подарок Уинифред. Общество девочки доставляло мне искреннее удовольствие, и теперь я с нетерпением ожидала ее приезда. За окном висел густой туман. Магазины напротив казались грустными и неприветливыми, по улицам спешили смутные призраки, похожие на людей. Сердце у меня упало. Если завтра будет такая же погода, я не увижу Уинифред. Во-первых, ее не отпустят, а во-вторых, мало удовольствия в том, чтобы забрать ее из монастыря и запереть в отеле.

Я оделась и вышла. Улицы покрылись изморозью, было скользко и сыро одновременно, хотя снег, выпавший несколько дней назад, растаял. Прокатившись в вагоне канатной дороги, через несколько минут я была уже в центре делового квартала. Меня окружали огромные склады. Из некоторых доносился запах кофе и пряностей, в открытых дверях других виднелся тонкий фарфор, бронза и цветное стекло. Я купила статуэтку и поспешила домой, чтобы спрятаться от холодного неприятного дня.

Глава XIX. Уинифред осматривает достопримечательности

Первым делом, проснувшись на следующее утро, я бросилась к окну. Все следы тумана исчезли, весело светило солнце, как будто стояла середина лета, а не пасмурный декабрь. Я торопливо позавтракала, с нетерпением дожидаясь, когда из монастыря привезут девочку. Около десяти утра она приехала, радостная и возбужденная, с момента отъезда из Ирландии я не видела ее в лучшем расположении духа. Она выскочила из коляски и бросилась в мои объятия.

— А вот и я! — воскликнула она. — Я так рада вас видеть!

— Вчера я боялась, — заметила я, — что нас обеих ждет разочарование.

— Я тоже! — сказала Уинифред. — Как хорошо, что туман сегодня рассеялся.

Я привела ее к себе в номер, усадила в кресло и принялась одеваться.

— Нам нужно выйти как можно скорее, — объявила я, — чтобы не упустить ни секунды из этого чудесного дня, который все равно будет слишком коротким.

При этих словах на личико Уинифред набежала тень, но я отвлекла ее, указав на улицу внизу. По Бродвею прогуливались тысячи беззаботных хорошо одетых людей, и все они нежились под лучами утреннего солнца, толкались, спешили, болтали друг с другом. Уинифред завороженно следила у окна за человеческим потоком, пока я оканчивала свой туалет. Вдруг она рассмеялась при виде особенно странного человека, наряженного в бледно-голубую шелковую рубашку и мешковатые черные штаны.

— Посмотрите, какой смешной человек, у него длинная косичка! И как важно выступает!

Подойдя к окну, я проследила за пальчиком Уинифред.

— Этот человек — китаец. Между прочим, такая косичка означает высокородное происхождение.

Уинифред была изумлена.

— Сколько тут забавных людей! В Уиклоу китайцы ни разу не бывали.

— В Уиклоу точно нет, — ответила я. — Впрочем, и в Америке они пока нечасто встречаются. Он выглядит так, будто только что вышел из чайной лавки где-нибудь в Пекине.

Затем внимание девочки привлек огромный фургон, который тащили ломовые лошади.

— Какие у них мощные ноги, — удивилась Уинифред, — с дерево толщиной! Вот бы показать их Барни и Мойре.

Ее поражали женские платья — «никогда раньше не видела таких костюмов», и джентльмены в высоких цилиндрах — «нужно послать такую шляпу Найалу», и даже мальчишки, снующие по улицам с кипами газет в руках.

Прежде чем отправиться на прогулку, мы зашли в цветочную лавку, которая находилась через дорогу от отеля. Нам пришлось долго ждать удобного случая, чтобы перейти Бродвей. Бесстрашная Уинифред несколько присмирела от обилия колясок, телег, подвод и карет, заполнивших всю улицу.

— И все же здесь перейти дорогу проще, — объяснила я, — чем где-нибудь на Нижнем Бродвее, в районе Уолл-стрит или парка Сити-Холл.

— Это ужасно! — воскликнула Уинифред. — Как будто лошадь сейчас на тебя наступит!

Мы перешли улицу с помощью высокого полисмена, который провел нас, останавливая лошадей решительным взмахом руки, показывая возницам, чтобы они уступали нам дорогу. В цветочной лавке мы сразу словно перенеслись в чудесный весенний день. Здесь царило изобилие благоухающих роз, гвоздик и хризантем. Причудливые растения, пальмы, орхидеи превращали лавку в подобие тропического сада где-то под южными небесами. При виде фиалок на глазах Уинифред показались слезы: они напомнили ей о доме. Но, услышав цену, она изумилась:

— В Даргле их можно набрать бесплатно сколько хочешь, — прошептала она, — весной. Не надо платить за них столько денег.

Она настаивала на том, что нельзя тратить деньги на цветы, которые дома растут бесплатно, поэтому я предложила ей самой собрать букет. Ее поразило разнообразие чайных роз: от бледно-желтых до темно-багровых. Когда она закончила любоваться цветами и с большим вкусом собрала букет из белых лилий и алых роз, мы снова перешли улицу и я велела ей вернуться в отель и поставить цветы в воду. Когда она снова спустилась, я сказала:

— На Пятой авеню вот-вот начнется цирковая процессия. Пойдем посмотрим.

— А что это такое? — серьезно спросила она.

— Сейчас сама увидишь, — коротко ответила я.

Перейдя Двадцать девятую улицу, мы поднялись на высокое крыльцо особняка, чтобы лучше видеть происходящее. На улице толпились люди. На ветвях деревьев висели мальчишки, победно посматривая на своих друзей, оставшихся внизу. Торговцы фруктами и орешками с трудом прокладывали себе путь через толпу, а на перекрестках продавцы жарили каштаны. Все вокруг были оживлены, раздавались радостные голоса детей и веселый смех взрослых.