Своенравная наследница - Сэдлиер Анна Тереза - Страница 22

— Со временем обязательно познакомлюсь. Я хочу знать всех твоих друзей.

— Учительница французского самая строгая. Она не монахиня и не носит облачения. Она бранит меня, если я не знаю спряжения глаголов или делаю ошибки на письме. Позавчера я объявила ей, что учить французский язык бессмысленно, потому что я все равно никогда не захочу разговаривать с незнакомыми людьми. Все девочки рассмеялись, а она, похоже, не поняла, что я сказала.

— Может быть, это и к лучшему, — рассмеялась я, представив, с каким величественным видом Уинифред обращается к француженке.

Простились мы в холле, что не соответствовало правилам, о чем я была прекрасно осведомлена. Девочкам не разрешали выходить дальше приемной, но мне не хватило силы отослать Уинифред, а монахиня сделала вид, что не заметила нашего проступка. Видимо, девочке часто делали маленькие послабления.

— До вторника! — крикнула мне Уинифред, когда я вышла на крыльцо. — И спасибо за гостинцы.

Конечно же я, памятуя собственные школьные дни, никогда не приходила с пустыми руками. Перед приездом в школу я обычно заходила в роскошный магазин сладостей к Малльярду и долго выбирала самые аппетитные в стеклянных витринах и шкафах. Мне говорили, что Уинифред всегда щедро делится подарками с другими девочками, зачастую почти ничего не оставляя себе. Уже стоя на крыльце, я услышала, как она говорит монахине в холле:

— Во вторник я поеду в город! Как это чудесно!

Я улыбалась по дороге домой, вспоминая о тех благословенных временах, когда мне самой день отдыха от школы приносил больше счастья, чем самый лучший праздник за всю последующую жизнь. «Почему так быстро проходит юность, куда исчезает весь ее свежий блеск и наивное счастье?» — думала я под стук колес по улицам города.

Глава XVIII. Неожиданная встреча

По странному совпадению в то воскресенье, когда я договорилась в школе забрать Уинифред, меня пригласила на ужин наша общая с Родериком О’Бирном знакомая. Она была богатой, одаренной и добросердечной хозяйкой блестящего нью-йоркского салона. Жила она в той части города, которая прежде была очень престижной, но быстро выходила из моды. Дом у нее был с цокольным этажом, как говорят в Нью-Йорке, то есть столовая располагалась на уровне улицы, а в гостиную — или ряд гостиных — поднимались по лестнице. Элегантная обстановка, бесчисленные сувениры, привезенные из путешествий, художественные безделицы и бесценные статуэтки, со вкусом собранная коллекция живописи — все это добавляло блеска дому на Марри-Хилл и делало его привлекательным для самого изысканного общества.

Итак, я получила открытое приглашение на воскресные ужины, которые в этом доме были традицией. Я не могла отказать себе в удовольствии пообщаться с интересными людьми, провести время в непринужденной, приятной атмосфере и приняла приглашение. Когда собрались гости, я со смешанными чувствами заметила Родерика О’Бирна, входившего в двери гостиной. Мы не виделись с момента моего возвращения из Ирландии. Будучи поневоле осведомленной о его прежней жизни, о самых тайных страницах его судьбы, я теперь смотрела на этого человека другими глазами. Полубезумный Найал, развалины древнего замка, золотые клады никак не вязались в моей голове с высоким стройным джентльменом в отлично сидящем вечернем костюме. К тому же я не имела права сказать ему, что его единственная дочь находится в Америке.

Пока Родерик беседовал с хозяйкой, мое воображение рисовало сцену его ссоры с дамой в желтом платье, о которой вспоминала Уинифред. Мистер О’Бирн показался мне чем-то озабоченным и каким-то притихшим. Мы поздоровались и во время ужина уселись на соседние стулья, по другую руку от него расположилась юная, несколько экзальтированная леди. Она то и дело хохотала, заливалась краской и пыталась заинтересовать красавца, сидящего рядом с ней. Ее неуклюжие попытки, похоже, несколько развлекали Родерика.

— Я только что услышала, — воскликнула она, — что вы ирландец, мистер О’Бирн! Это так чудесно! Наша хозяйка сказала мне, что вы не просто родом из Ирландии, а что вы настоящий ирландец! Мне кажется, что все ирландское такое интересное!

— Благодарю вас, — сухо ответил Родерик, — я рад, что вы одобряете мою национальность, поскольку я постоянно ощущаю чувство вины за немодную нынче любовь к своей стране.

— Ах, вам вовсе не стоит стыдиться! — вскричала девушка. — Это все так романтично! Ирландцы такие порывистые, впечатлительные люди!

Родерик слегка приподнял бровь.

— Кстати, — заметил он, обращаясь ко мне, — как вам кажется, права ли моя сентиментальная соседка? Вы ведь только что вернулись из Ирландии?

— Насчет того, что «все ирландское такое интересное»? Я готова подписаться под этим суждением, потому что горы и долины Ирландии навсегда заняли место в моем сердце, пожалуй, я теперь тоже немножко ирландка.

Лицо его смягчилось, он был глубоко тронут и тихо сказал мне:

— Знаете, я очень скучаю по дому. Я мечтаю увидеть прекрасные позолоченные солнцем холмы. Чего бы я только не отдал за один взгляд на реку Даргл и ее долину!

— Почему бы вам не съездить в Ирландию? — спросила я.

— Тому есть много причин, — уклончиво ответил он.

Он не стал объяснять, а я не решилась спрашивать.

— Но вы же вернетесь туда когда-нибудь? — снова спросила я.

— Когда-то я считал дни до своего возвращения, но теперь…

У меня на языке вертелся еще один вопрос, но я не осмелилась задать его. Беседа за столом сделалась общей. Наша хозяйка умела увлечь общество и представить каждого гостя в лучшем свете. Встав из-за стола, мы все вернулись в гостиную, и Родерик снова сел в кресло рядом со мной. Мы и прежде были добрыми приятелями, а сейчас его потянуло ко мне желание вспомнить о родине с человеком, который недавно там побывал. Он скоро вернулся к теме нашего разговора, расспрашивая о тех местах, где я путешествовала, но ни словом не обмолвился ни о Найале, ни о тех людях, которых он оставил за океаном. Я по своим причинам тем более желала этого избежать.

Неожиданно Родерик сказал:

— Несколько дней назад меня поразило одно лицо, которое я мельком заметил в толпе.

Мое сердце замерло. Я знала, о чем он сейчас скажет, и почти страшилась этого.

— Это был ребенок, — сказал он печально, — красивая девочка, но она привлекла мое внимание не поэтому. Я заметил ее краем глаза, и почему-то ее облик сразу вернул меня в прошлое.

— Как странно! — сказала я, потому что не знала, что сказать.

— Да, очень странно, — продолжил Родерик. — Я стоял на углу Двадцать третьей улицы, ожидая случая перейти дорогу, и думал уж конечно не об Ирландии. Вы сами знаете, какая всегда толпа на этом перекрестке. И вдруг какая-то коляска остановилась, из нее выглянула хорошенькая девочка с кудрявыми стрижеными волосами и ясными синими глазами. Необычная, запоминающаяся внешность. Личико у нее было любопытное и грустное.

Не будь он так увлечен своим воспоминанием, заметил бы, с каким волнением я слушала его рассказ.

— Можете себе представить, — продолжал он, — в эту секунду Нью-Йорк исчез, и вместо него я увидел долину реки Даргл и ее окрестности! Увидел так же ясно, как сейчас вижу вас. Даргл и… некоторые места по соседству, — закончил он.

Наверное, он подумал о замке.

— Между прочим, — неожиданно спросил он, — вы бывали в Уиклоу?

— Да, я осмотрела там большинство достопримечательностей.

Изо всех сил я изображала светское бесстрастие и доброжелательность.

— И встречались с тамошними жителями? — спросил он очень медленно, поигрывая ножом для бумаги, который взял с секретера.

На этот раз я замялась, прежде чем ответить.

— Я познакомилась с приходским священником. Его зовут отец Оуэн.

— Отец Оуэн Фарли! — воскликнул Родерик с внезапным воодушевлением. — Самый лучший, самый добрый и самый умный из людей, которых я встречал.

— Выходит, вы его знаете? — спросила я.

Лицо его снова померкло.