Своенравная наследница - Сэдлиер Анна Тереза - Страница 21

— Вот бы их увидеть сейчас, — сказала Уинифред и притихла, как будто задумавшись.

Она стеснялась других пассажиров на пароходе и редко разговаривала с ними, разве что за столом. Куда подевались вся ее дерзость, громкий голос и повелительные интонации? Тем не менее многие заметили ее и с восхищением отзывались о ее очаровательном личике и изящных манерах.

Тихим ясным утром мы вошли в залив Нью-Йорка. Обе мы спозаранку вышли на палубу, и я показала Уинифред зеленый Статен-Айленд, похожий на сад на воде, и остров Говернорс с его фортами, и остров Бедлоу, на котором высилась гигантская Статуя Свободы, богиня с огромным факелом, стоящая у ворот Нового Света. И наконец мы увидели сам Нью-Йорк, великий город, затянутый туманом. Над ним возвышались шпиль старой церкви Троицы, здание таможни Гамильтона и другие высокие здания, поразившие Уинифред. Она никогда не видела ничего подобного этим «небоскребам», как их зовут у нас. Она говорила о них, даже когда мы высадились на берег и ехали по Бродвею в сторону отеля, где я снимала комнаты. Эта огромная улица также очаровала ее.

— Люди! — восклицала она. — Везде люди! Их здесь столько же, сколько деревьев в лесу! — с этими словами она заткнула уши. — Как шумно! Мне кажется, тут все время гроза!

Немало поразило ее также плавное движение канатной дороги.

— Как это чудесно! Вот бы Найал это увидел!

— Ты же знаешь, что он много путешествовал. Думаю, он повидал множество чудесных вещей, — напомнила я ей.

— А если бы Барни, Мойра и другие люди из нашей округи увидели это место, они бы решили, что спят. Мне и самой кажется, что я вот-вот проснусь. Хотя… — добавила она с улыбкой, — пожалуй, в таком шуме я вряд ли бы уснула.

Мы доехали до угла Двадцать третьей улицы, и перед нами открылся Мэдисон-сквер и отель на Пятой авеню. Уличное движение было необычайно оживленным. Коляски, телеги, фургоны, экипажи и конки заполняли улицы, подвергая опасности как своих пассажиров, так и тех, кто отваживался пересечь улицу пешком. Вскоре коляска, в которой мы ехали, остановилась, и по какому-то волшебству на углу улицы показался не кто иной, как Родерик О’Бирн. Он выглядел непохожим на себя. Обычно по нему нельзя было прочесть никаких чувств, но сегодня на лице его была написана какая-то растерянность, смутная тревога. Он задумчиво глядел перед собой, ожидая удобного момента, чтобы перейти улицу.

Неожиданно он заметил Уинифред, которая с интересом разглядывала все вокруг из окна коляски. Мистер О’Бирн дернулся, как будто его ударили, и впился в нее глазами. Я постаралась спрятаться от него, откинувшись как можно дальше назад на сиденье, и затаила дыхание, пока коляска не двинулась дальше. Только тогда я вздохнула с облегчением, — Родерик не заметил меня. Иначе при следующей встрече он подверг бы меня расспросам. Связанная обещанием, я не смогла бы признаться, что Уинифред находится на моем попечении, и не смогла бы отказать ему во встрече с ней.

Отель показался Уинифред чудесным. В Дублине мы жили в комфортабельных комнатах, но роскошь нью-йоркского отеля превзошла ее ожидания. Официанты в столовой, сервировка стола, богатство меню, оркестр, игравший во время еды, поразили девочку. Лифт представлялся ей волшебством, и она требовала подниматься вверх и спускаться вниз по нескольку раз. Ей отвели небольшую комнату, отделанную в серых и розовых тонах, выходившую окнами на оживленный проспект.

Следующие несколько дней, пока я подбирала подходящую школу, готовила все необходимое, Уинифред почти не отходила от окна. Оказалось, что выбрать школу для девочки очень непросто. Не потому, что хороших школ не было, — их, напротив, было слишком много. Одно я решила твердо: школа должна находиться за пределами города. Присутствие ее отца в Нью-Йорке делало такую меру предосторожности необходимой. С другой стороны, я не могла отослать ее слишком далеко, потому что хотела часто навещать ее, отмечать ее развитие и наблюдать, как строгие школьные правила повлияют на вольную птицу, выросшую среди холмов Уиклоу. Я взяла на себя огромную ответственность и должна была находиться поближе к ребенку.

Однажды вечером, когда сгущались сумерки и Нью-Йорк, расчерченный огнями, с высоты походил на собственную карту, мы отправились с Уинифред в избранную мной школу. Уличные огни на окраине города сверкали во мгле, поднимающейся от бесчисленных заводских труб. На душе у меня царило какое-то странное опустошение, я беспокоилась, что и Уинифред, запертая в новой обстановке, почувствует то же самое. Никогда прежде ей не приходилось общаться со сверстницами ее круга, быть частицей большого коллектива.

Девочка вела себя серьезно и тихо, но школы нисколько не боялась. Напротив, она с энтузиазмом готовилась к переменам и во всех деталях рисовала будущую жизнь. Впоследствии она рассказала мне, что, впервые переступив порог дортуара, где стояли ряды одинаковых кроваток под пологами, она испытала глубокое чувство одиночества. Ее сразу окружили незнакомые девочки, наперебой знакомились с ней, она что-то отвечала им, но не могла запомнить ни одного лица. Все время вечерних молитв она проплакала.

Эти ощущения знакомы всем, кто в первый раз попадал в незнакомую обстановку, но первые несколько недель в монастыре Уинифред напоминала птицу, запертую в клетке. Обычные строгости были невыносимы девочке, которая прежде пользовалась неограниченной свободой. Ее одели в форменное платьице, чудесные кудри перехватили скромной лентой на затылке — и в этом виде она напоминала собственный призрак. Она говорила мне, что живет лишь ожиданием моих визитов. Девочка побледнела, потеряла всю живость, дух противоречия совсем покинул ее. И хотя монахиня из наставниц говорила мне, что Уинифред очень прилежно занимается, я малодушно жалела о своем решении привезти ее в Америку и беспокоилась о ее здоровье.

— Может быть, если я буду хорошо учиться, то раньше вернусь домой, — объясняла мне Уинифред, пока мы сидели, взявшись за руки, в углу приемной. — Я очень хочу снова увидеть Ирландию, и Даргл, и мои милые холмы, и бабулю, и Найала, и отца Оуэна, и всех остальных.

— Пройдет совсем немного времени, и ты их увидишь, — успокаивала я ее, — время летит очень быстро.

Она тяжело вздохнула, не поверив ни одному моему слову.

Вскоре от руководства школы я получила щедрое разрешение забрать девочку в город на целый день.

— Мы нечасто позволяем такое, — улыбнулась строгая наставница монастыря, — но Уинифред слишком внезапно изменила образ жизни, для нее важно иногда менять обстановку. Вы можете забрать ее во вторник утром и вернуть в школу вечером в среду.

— Уехать с вами в город на целых два дня! — вскричала девочка, узнав об этом. — Это будет чудесно. Мы столько всего увидим! И поговорим о доме!

— Да, я приеду за тобой во вторник.

Глаза ее засияли восторгом, и она затанцевала с прежним ирландским весельем.

— Сегодня воскресенье. Значит, всего один день остался! Завтра я с удовольствием приготовлю все-все уроки и даже урок пения к четвергу.

Я улыбнулась.

— Помнишь, отец Оуэн говорил, что малиновка трудится и в дождь, и в зной?

— Да, но в хорошую погоду работать ей гораздо приятнее! — воскликнула Уинифред.

— Думаю, да, — рассмеялась я.

— Я стараюсь, — серьезно сказала Уинифред, — я встаю утром, как только зазвенит звонок, хотя для меня это не так трудно, как для других девочек, потому что я привыкла просыпаться на рассвете. В часовню я прихожу одна из первых, а в классе учу уроки и стараюсь даже не разговаривать. На переменах я мало играю, потому что пока не слишком хорошо познакомилась с девочками.

— Как тебе твои товарки? — спросила я.

— Мне кажется, многие из них очень хорошие. Но сходиться с новыми людьми мне трудно, ведь я раньше почти никогда не видела незнакомцев.

— А учителя?

— Они все очень добры, особенно ко мне, потому что я приехала издалека и потому что у меня нет матери. Лучше всех учительница музыки. Вот бы вы с ней познакомились!