Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 86

– Я не настолько провинилась, чтобы папенька выслал меня к чёрту на кулички, – отозвалась Марина с привычной лёгкостью. – К тому же, ты же скоро вернёшься. Я даже не успею толком соскучиться.

И тут во мне что‑то оборвалось. Будто её слова вытянули из меня воздух. Я замер на месте, не сразу осознавая, почему так кольнуло.

Вернусь?

Это прозвучало неожиданно чуждо. Словно речь шла не обо мне, а о ком‑то другом. О человеке, который всего лишь приехал – временно. Но Северск, с его сырой землёй, ночными тенями, запахами сосны и взглядами без слов, за какие‑то несколько дней будто вплёлся в меня. И я даже не представлял, как я буду без этого местного колорита.

– Или ты там уже решил остаться, – продолжила Марина. В голосе мелькнула ехидная нотка, но без укола. Скорее с иронией сестры, которая всегда знает, как сказать так, чтобы задело ровно чуть‑чуть. – Найдёшь там себе ведьму. Будешь с ней разводить чёрных котов и варить зелья… Творить порчи…

– Наводить, – машинально поправил я. Рассеянно, неосознанно.

И сам удивился, как легко язык выбрал верное слово. Как будто знал. Словно уже не я учился здесь – а место учило меня.

– Береги себя, Коля, – сказала она вдруг, неожиданно серьёзно. Голос стал мягким, без иронии. Словно в какой‑то момент сквозь лёгкость и подколки прорвалось настоящее.

– Стараюсь, – отозвался я. – Хотя тут обо мне заботятся.

– Это домовой? – с усмешкой уточнила Марина. – Или какая‑нибудь приятная девица?

– Или русалка, – хмыкнул я, бросив взгляд на угол комнаты, где колыхалась тень от огня.

Она снова рассмеялась Весело, звонко, по‑своему. Так, как делала ещё в детстве, когда мы играли на чердаке, а она всегда находила способ подняться на самый верх и кидать в меня подушки. Потом зевнула – громко, без смущения.

– Всё. Иду спать. Ты тоже иди. Завтра что у тебя?

– Совет, бумаги, проек… – начал я и осёкся. Понял, что она спрашивает не ради ответа. Просто из привычки, чтобы поддержать разговор. Чтобы еще какое‑то время быть рядом, хотя бы голосом.

– Забудь, – сказал я тихо. – Потом поделюсь. Когда будет что‑то действительно интересное.

– Спокойной ночи, братец.

– И тебе. И спасибо.

– За что?

– За то, что звонишь. Что не забыла обо мне.

– Я тебе потом счёт выставлю, – фыркнула она.

Марина завершила вызов. А я ещё пару секунд стоял с телефоном в руке, будто всё ещё слышал её дыхание. Потом убрал аппарат в карман и направился к себе в комнату. Положил телефон на прикроватную тумбу, снял рубашку и пошёл в ванну. Привести себя в порядок, смыть напряжение прошедшего дня. Одежда на мне оказалась влажной, как будто сырость успела впитаться сквозь ткань, пока я этого не заметил. Сложил всё в корзину, с надеждой глянув в сторону двери: если Никифор решит, что это намёк – будет стирка. А если не решит, то у меня есть ещё одежда из столицы.

В комнате меня ждал лежавший на подносе рыбный пирог с хрустящей корочкой, украшенной сверху запеченым рыбным скелетом. Узнаваемый почерк. Это был Никифор. Умел же и накормить, и подколоть в одном жесте. Запил пирог чаем, а когда чашка опустела, перевернул её на блюдце и молча выставил поднос в коридор.А потом просто рухнул на кровать. Не разбирая постели, не глядя на подушки. И тело сразу приняло это решение за правильное. Сил не осталось даже на мысли.

Дом затих. Где‑то внизу звякнула щеколда. Может, Никифор обходил замки, проверяя, всё ли закрыто. Или объявившийся Мурзик устроился на столе, разоряя оставленную тарелку с печеньем. Я не знал точно. Да и не нужно было. Главное, что всё шло как надо.

Я вяло прокручивал в голове события дня. Сколько всего уложилось в одни сутки. В столице, бывало, и за неделю не накапливалось столько дел. А здесь, в этой глуши, я вдруг оказался по‑настоящему занят. Нужен. И последнее было странно и приятно.

Сон подкрался незаметно. Плотный, вязкий, как омут. Потянул за собой, утопил все мысли, сгладил углы. Только на границе сознания, уже почти во сне, послышался хриплый ироничный женский голос:

– Начальник рыбохраны… князь, шельмец…

И мне показалось, что я усмехнулся уже там, за гранью этой реальности и сна.

Глава 12

Утро

Я проснулся от чьего‑то монотонного, приглушённого голоса. Словно в другой комнате говорил не выключенный с вечера радиоприёмник.

– Ходит непонятно где, шастает… – ворчал знакомый голос. – А мне потом пятна от босых ног убирай… А это, между прочим, не так уж легко… Одного мыла сколько уйдёт…

Я лежал с закрытыми глазами и прислушивался. Но бормотание прекратилось.

Открыл глаза, медленно повернулся на бок и довольно вздохнул, отметив, что окно было закрыто. Значит, сегодня обойдемся без утренних сюрпризов в виде сквозняков и птичьих гостей. А вот дверь в ванную была приоткрыта. В щель просачивался свет, и из которой доносилось бурчание.

Дверь открылась чуть шире. В проёме появился Никифор, лохматый, сосредоточенный, с выражением глубокой занятости. В руках он держал объёмный льняной мешок. Похоже, в него он складывал вещи для стирки. И я быстро зажмурился, делая вид, что сплю. Но веки я сомкнул неплотно, подсматривая за гостем.

Домовой осторожно, но с усилием потащил мешок к выходу, словно выносил боевые трофеи. Волочил его по полу, при этом не прекращая своё бормотание:

– И ведь ни копейки мне не платят. Ни рублика. Как хочешь – так и выкручивайся…

На секунду он остановился у двери, вздохнул с явным надрывом и кивнул сам себе, будто подводя итог всему происходящему. Затем крякнул, словно вдруг вспомнил о чём‑то важном и неприятном, хлопнул себя по лбу и, не раздумывая, бросил мешок прямо на пол.

Никифор прытко развернулся и зашагал к окну. Открыл раму ловко, в один приём. Не широко, всего на ладонь. Словно не проветрить, а обозначить присутствие свежести. Полюбовался результатом, кивнул с одобрением, как человек, который всё сделал правильно, и уже хотел было удалиться. Затем достал из кармана штанов несколько семян и осторожно положил их на подоконник.

Но повернувшись, он увидел, что я уже открыл глаза. И лежал, не двигаясь, глядя прямо на него. Без укоров, но и без удивления.

Домовой, застигнутый врасплох, сначала слегка присел, а потом заметно приосанился. Подтянул рубаху, поправил верёвку на поясе, будто вдруг вспомнил, что он – хранитель, а не ночной уборщик. Выпрямился, принял важный вид и, деловито щурясь, спросил:

– И чего вам не спится?

Голос у него был серьёзный, почти укоряющий. Как будто это я нарушил порядок вещей тем, что проснулся раньше, чем ему удалось закончить утренний обход. И я заметил, как он легким движением смахнул семечки за окно.

– Да вот, пришлось, – ответил я и вздохнул, потянувшись под одеялом. – Душно было. А тут ты окно открыл, воздух впустил… И сразу легче стало.

– Так… на то я и домовой, – с готовностью закивал Никифор. Вид у него был торжественный, как у человека, чья заслуга наконец признана. – Я ж завсегда полезное делаю. За домом слежу, за порядком гляжу. Без меня бы всё уже…

Он махнул рукой, но фразу не закончил, умолчав о возможных катастрофах, которые обязательно случились бы, если бы он не следил за порядком.

– Я там одежду снял… – тихо напомнил я не вставая.

– Не извольте беспокоиться, княже, – сразу отозвался он, вытягиваясь в струнку. – Я уже всё собрал. Ничего не забыл. Вычищу, выстираю, просушу как надо…

Он вдруг откашлялся, будто одёрнул сам себя за излишнюю мягкость, и лицо его стало строже. Я понял, что домовой вернулся к привычной роли.

– А вам, между прочим, пора уже просыпаться, – нахмурился он подбоченясь. – Дел, что ли, нет? Лишь бы бока отлеживать да перину портить. У нас, между прочим, народ с рассвета на ногах, а вы тут…

Я только улыбнулся. В этой ворчливости, в утреннем бубнеже и суете было что‑то очень тёплое.