Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 87

Проводил Никифора взглядом, как он, ворча, подхватил мешок и отправился по делам. Затем отбросил одеяло, опустил ноги на пол и поднялся.

Быстро принял душ, потом растёрся чистым, пахнущим травами полотенцем, будто только что вытащенным из поленницы на солнце.

В комнате меня уже ждал костюм. Аккуратно развешенный, выглаженный с педантичной тщательностью. Белая рубашка и костюм‑тройка из серой ткани – всё сидело по фигуре, как будто снято с меня, пока я спал. А ведь раньше, насколько я помнил, костюм был мне слегка великоват.

Нагрудный карман пиджака украшал маленький герб, вышитый тонкими, уверенными стежками. Я провёл по нему пальцами, ощущая гладкую поверхность нитей. Будто он там был всегда, и я только сейчас заметил.

Мысль о том, чтобы поблагодарить домового, пришла сама собой. Не из вежливости, а по‑человечески. За заботу, за то, что всё продумано до мелочей.

Главное – сказать это так, чтобы он не решил, что я издеваюсь. Никифор ведь обидчивый. Но, пожалуй, стоит рискнуть.

Я спустился по лестнице в гостиную. Воздух первого этажа был тёплым, с запахом древесного угля и заваренного чая. В кресле у камина сидел Морозов. Будто он и не уходил никуда с вечера.

– Доброе утро, юный князь, – сказал он, подняв глаза. Голос был бодрым, но в нём проскользнула настороженность. – Рановато вы сегодня проснулись.

– Главное, что хорошо выспался, – отозвался я, подходя ближе. – Происшествий не было?

Спросил скорее по привычке, из вежливости. Но в ту же секунду заметил, как воевода чуть напрягся. Лёгкая тень прошла по лицу, подбородок стал резче, взгляд немного потускнел. Он не ответил сразу. Я замедлил шаг, остановился у кресла и вопросительно посмотрел на него, ожидая ответа.

Морозов скривился, будто откусил что‑то кислое. Потом, не торопясь, потянулся вниз, за кресло, и аккуратно, двумя руками, вынул оттуда предмет. Как будто доставал не вещь, а спящего зверя.

– Принесли сегодня из леса, – сказал он негромко и протянул мне… женскую сумку.

Я молча взял её из его рук. Сумка была простой и практичной. Объёмной, из толстой коричневой кожи, с широкой лямкой, чтобы носить через плечо. Такие, обычно берут не для красоты, а чтобы служила долго.

– И что это значит? – уточнил я, хотя ответ уже знал. Просто нужно было услышать его вслух.

– Не врала, значится, эта самая Вера, – почесав щёку признал Морозов. И я заметил, что эти слова дались ему с великим трудом. – Похоже, ей и впрямь кто‑то из лесовиков подарил лапти. А эту сумку утащил взамен.

Я повертел вещицу в руках. Весила она прилично. Не столько сама по себе, сколько за счёт содержимого.

– Они это могут? – спросил я, скорее проверяя догадку, чем сомневаясь.

– Могут, – кивнул Морозов. – Нечисть на редкость любопытна. У всего старшего народа есть такой грешок. Считают себя… ну, не ворами, а скорее… обменщиками. Что‑то уносят, а взамен оставляют то, что, по их мнению, не менее ценно. Наш Мурзик, к примеру, может утащить карандаш, табакерку, да хоть чайную ложку – и взамен подсунуть камешек. Потом, конечно, вернёт, если вы вещь свою искать станете и не позабудете о ней. Поиграет и вернёт. Но если не отдашь его камень, он будет долго дуться.

Он усмехнулся и продолжил.

– У него, к слову, где‑то в доме есть схрон, куда он натаскал всяких ценнстей. И орехи, и перья, и какие‑то железки, и даже ключи. Только всё это – его сокровища. Не тронь, не взгляни.

Морозов говорил охотно. Словно с облегчением, будто нашёл повод поговорить не о делах, а о чём‑то живом, понятном, пусть и странном. В голосе его было чуть больше теплоты, чем полагалось по уставу.

Но меня было не обмануть. Я видел, как он всё время держит глаза на сумке, а не на мне. Пальцы воеводы были по‑прежнему сжаты в кулак, хоть и положены на подлокотник. Он знал, что эта находка значит больше, чем просто потерянная вещь.

И я знал.

– Надо вернуть девушке её вещи, – сказал я, глядя прямо на Морозова.

Тот приподнял бровь, но сразу кивнул:

– Я попрошу Прохора, который её отвозил в город. Пусть передаст…

– Нет, так не пойдёт, – покачал я головой. И сразу заметил, как воевода тяжело вздохнул, будто заранее знал, к чему всё идёт.

– Да все вы понимаете, – продолжил я, – правильно будет, если мы отвезём сумку сами. И извинимся.

– За что? – насупился Морозов. В голосе его сквозила обида, сдержанная, но упрямая. – Она приперлась из леса. Без документов, без объяснений, с дежурной сказкой всех заезжих проходимцев. Что мы ещё могли подумать?

Я не стал спорить. Не напомнил ему, что обвинения шли именно от него. Но и я не перечил, хотя мог бы, даже должен был. Молчание в тот вечер было и моей виной. Я видел, что Вера растеряна, что она говорит не выученный текст, а пытается на ощупь объяснить то, во что сама ещё не до конца верит.

Но я не встал между ней и обвинениями. Не защитил. Не уточнил. Проявил осторожность, которая легко превращается в равнодушие.

Малодушие. Именно так.

Я вздохнул глубоко, не в упрёк Морозову – себе. Потому что знал: и он, и я понимали, что всё пошло не так, как могло бы.

Теперь нужно было сделать справедливый жест.

– Поедем вместе, – сказал я. – Всё объясним, как сможем. И вернём то, что ей принадлежит.

Морозов упрямо молчал.

– Мы ошиблись, – произнёс я с нажимом, глядя воеводе прямо в глаза. – А в таких случаях положено приносить извинения. Это не вопрос вежливости – это вопрос чести.

Морозов скрестил руки на груди, будто поставил щит между собой и моими словами.

– Я готов принести сумку, – буркнул он. – Но извинения…

Он фыркнул, нахмурился, словно я предложил ему прыгнуть с моста в незнакомую бурную реку.

– Ещё перед ведьмой я не извинялся, – продолжил воевода. – И не собираюсь начинать. Хватит того, что лично вернём эту торбу. Хотя, по мне, и это лишнее. Прохору было бы сподручнее. Он с ней, вроде, уже на короткой ноге, раз домой её отвёз. Может, эта Вера ему и порчу не сделает.

Я приподнял бровь и усмехнулся:

– Только не говорите, что вы её боитесь?

Воевода тут же вскинул взгляд. Быстрый, острый, как у человека, которого застали врасплох. В его глазах мелькнул… не страх, нет, но… настороженность. Он встретился со мной взглядом, будто хотел что‑то возразить, но не нашёл подходящих слов.

И всё стало ясно. Он не боялся Веру как человека. Владимир опасался того, что она может оказаться не слабой, не глупой, не наивной. А настоящей. Такой, с которой придётся считаться. Даже ему.

– Ещё чего не хватало, – фыркнул Морозов, отводя взгляд. – Чтобы я боялся эту пигалицу? Да вы что. Вот мать у нее, та да, была жуткая. Могла одним взглядом в комнате температуру опустить. Стужу навести, чтоб кости ломило. Такая, что и во сне не приснится. А эта…

Он осёкся, потому что я, не говоря ни слова, аккуратно и молча поставил сумку ему на колени.

Морозов посмотрел на неё так, будто я передал ему коробку с ядовитой змеёй. Он уставился на нее осторожно, не шевелясь, словно она могла вот‑вот зашипеть.

– Надо уметь признавать ошибки, – спокойно сказал я. – Недаром в народе говорят: повинную голову и меч не сечёт.

Воевода прищурился, и произнес с раздражённой убеждённостью:

– Это говорят те, кто ведьм не знал.

Он сжал ручку сумки, но держал её, как человек, которому поручили доставить хрупкое и опасное. Как минимум ртуть. Или завёрнутое в кожу проклятье.

– Проще будет сумку эту сжечь, – добавил воевода.

Я усмехнулся, спокойно глядя на него. Он мог ворчать, но сумку держал крепко и не отбросил в сторону. А значит, уже взял на себя ответственность. Просто ещё не признал этого вслух. Но я и не торопил. Главное, что путь начался.

– Мы поступим по совести, – заключил я.

Морозов буркнул, не глядя на меня:

– Потом не жалуйтесь, что я вас не предупреждал.

– Лучше бы вы меня вчера так предупредили, – парировал я. Не сердито, но с нажимом.

Он на миг замер. Потом отвёл глаза, будто вглядывался в огонь в камине, которого там не было, и мрачно выдал: