Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 547

Мы прошли вдоль ограды еще несколько шагов. Митрич больше никуда особенно не торопился. Время от времени останавливался, касался посохом земли или проводил ладонью по старым доскам, словно проверял не столько сам забор, сколько все пространство вокруг него. Я шел рядом и думал о сказанном. О лисе, о вере, о том, что в Северске, оказывается, можно несколько месяцев прожить рядом с человеком, каждый день видеть его за завтраком, работать с ним за одним столом и при этом не знать о нем чего‑то настолько важного, что даже старый леший предпочитает отводить глаза.

Впрочем, последнее меня уже почти не удивляло. У Старшего народа вообще обнаружилась удивительная способность знать значительно больше, чем говорить, и при этом искренне считать, что собеседнику оказали огромную услугу.

Я уже собирался попрощаться с Митричем, когда вспомнил еще об одном деле. Пожалуй, значительно более срочном, чем тайны Веры Романовны.

– Митрич.

– Опять?

Я посмотрел на него и развел в стороны руки. Старик усмехнулся.

– Спрашивайте уж.

– Платонов утверждает, что имеет право на северские воды.

Митрич продолжил идти.

– Имеет, – спокойно подтвердил он после паузы.

– Илья тоже подтвердил, что род Платонова имеет старые права.

– Илья лучше меня речные дела знает.

Он сказал это без особого желания, но совершенно твердо.

– По Беловодью?

Митрич бросил на меня быстрый взгляд и кивнул.

– Значит, если Платонов предъявит знак…

Митрич нахмурился еще сильнее.

– Один камень ничего сам по себе не решает.

– Но знак подтверждает право рода, – сказал я. – Тогда что ему мешает потребовать Беловодье обратно?

Митрич некоторое время молчал.

– Потребовать‑то он может. А вот получить – это другой разговор. У Старшего народа закон другой. Законы у нас гибкие.

– Мне казалось, что вы слишком серьезно относитесь к клятвам. К праву земли. К старым договорам. Иволгин мог устроить мне разбирательство из‑за цветка, который я спас от гибели.

Митрич только пожал плечами:

– Не устроил же. Клятва важна. Но все это существует не само по себе. Все ради порядка.

– Людские законы тоже, – возразил я.

– Закон существует, чтобы решить, кто прав по закону. Покон, чтобы решить, кто прав по совести. Поэтому он и гибкий. Особенно когда дело касается чего‑то по‑настоящему важного.

– То есть старое право Платонова могут признать недействительным?

– Я этого не сказал.

– Тогда его обязаны признать как наследника?

– И этого не сказал.

Я посмотрел на старика.

– Хорошо. Допустим, Платонов имеет право. Есть знак, право рода и владения. Что дальше?

Митрич задумался.

– Дальше будут смотреть, кто он и зачем пришел. Что хочет сделать с землей. Кто смотрел за участком, пока его не было. Кто отвечал за берега и спасал людей во время разливов. Кто кормил реку силой, если она слабела. Кто договаривался с русалками. Кто чистил русло. Кто не дал воде умереть. А потом вспомнят, почему Платонов исчез. Что делал до этого. Что сделал после возвращения. Кого привел за собой. С кем связался.И это тоже положат на Весы совести.

Я усмехнулся, но без веселья.

– Получается, у вас вообще нет закона. Его можно менять как захочется.

Митрич остановился и строго взглянул на меня:

– Не менять, а понимать. Буква не умеет думать, а здесь, – старик коснулся пальцем груди. – А здесь все видно.

Я хотел возразить, но неожиданно не нашел подходящих слов. Митрич снова двинулся вперед. Я пошел рядом.

– Странный у вас закон. Наш хотя бы можно прочитать.

– А потом двадцать человек будут объяснять вам, что написано там совсем не то, что вы прочитали, – усмехнулся Митрич. – Да спорить, что написано и как это правильно читать.

Я не выдержал и рассмеялся.

– Здесь вы, пожалуй, правы.

– Мне положено быть мудрым.

Несколько шагов мы прошли молча.

– Получается, закон Старшего народа серьезнее нашего, – сказал я наконец.

Митрич одобрительно покосился на меня и я продолжил уже увереннее:

– У нас достаточно найти нужный аргумент. А у вас приходится отвечать перед собственной совестью. И это тяжелее.

Мы снова дошли до угла ограды. Митрич остановился. Несколько мгновений смотрел на меня, потом неожиданно положил ладонь мне на плечо. Рука оказалась тяжелой. Не давящей, но очень ощутимой. Я поднял глаза. Старик больше не улыбался.

– Однажды, князь, вам придется понять одну вещь. Нельзя всю жизнь искать закон снаружи. Совет будет говорить вам одно, жандармы другое. Старший народ – третье. Древние, если полезут, вообще наговорят столько, что потом неделю голова болеть будет. И каждый будет уверен, что правда у него.

– А у кого она будет на самом деле? – взглянув на него, уточнил я. Митрич посмотрел мне прямо в глаза. В его зрачках качнулось жидкое золото.

– Вот это вам придется решать самому. Учитесь доверять сердцу.

Он убрал руку с моего плеча.

– Голова видит то, что ей показывают. А сердце… сердце по‑настоящему видеть умеет, – закончил он тихо.

– А если он ошибется? – спросил я.

Старик постучал посохом по земле, словно проверяя насколько она твердая.

– Даже по людским меркам ваша жизнь будет долгая, княже. И вы обязательно будете ошибаться. Главное – не научитесь врать самому себе. Вот тогда сердце действительно ослепнет.

Я лишь кивнул. Леший протянул руку и на нее тут же опустилась небольшая птичка, похожая на ту, с которой общался Иволгин. Птаха что‑то весело зачирикала, а потом вспорхнула и улетела прочь.

– А с Платоновым не торопитесь. – посоветовал леший. – Потому что вода долго помнит.

Я посмотрел на тихий и темный лес, в котором мне показалось огромное количество старых договоров, обид, обещаний и прав, о которых я пока знал лишь по обрывкам. И покачал головой:

– Чем больше узнаю о Северске, тем меньше понимаю, чем именно управляю.

Глава 21

Тайна сыра

На следующее утро мне показалось, что я умер. Хотя вряд ли перешедшему за грань, наверное, не полагалось чувствовать каждую мышцу собственного тела по отдельности. У меня же с этим был полный порядок.

Я попытался повернуться на бок, и плечи тут же напомнили о себе резкой болью. Поднял руку, чтобы потереть лицо, и обнаружил, что даже это простое движение вчерашняя тренировка с Морозовым превратила в небольшое жизненное достижение.

Некоторое время я лежал, глядя в потолок. За окном уже светало. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивалось спокойное сероватое утро. Где‑то во дворе перекликались дружинники, хлопнула дверь хозяйственной постройки, затем раздался далекий собачий лай.

Я осторожно вытянул ноги. И тотчас пожалел об этом.

– Прекрасно, – пробормотал я.

Морозов предупреждал, что сегодня мы начнем раньше. Вчера это казалось угрозой. Сегодня стало ясно, что Владимир Васильевич просто заранее сообщил время моей следующей казни.

С великим трудом я все‑таки заставил себя подняться.

Первые несколько шагов по комнате дались особенно тяжело. Потом мышцы немного размялись, и я даже сумел умыться, не опираясь обеими руками на стол. Холодная вода помогла окончательно проснуться. Я оделся, пригладил волосы и некоторое время разглядывал свое отражение.

Выглядел я вполне прилично. Это немного утешало. Если уж страдать, то хотя бы достойно.

Спустившись по лестнице, я почти сразу услышал голос Никифора.

– Не смотри на меня так… Сам виноват… И совершенно мне тебя не жалко.

Я остановился на последних ступенях. Интонацию домового я уже хорошо знал. Так он разговаривал либо с кем‑то очень близким, либо с существом, которое только что совершило нечто совершенно непростительное. И иногда эти категории совпадали.

Я прошел по коридору и заглянул на кухню. За столом сидел Мурзик. Именно сидел. На задних лапах. Передние сложил на животе. На морде у него красовался намордник. Я замер в дверях. Мурзик медленно повернул ко мне голову.